Мистер Лун

Чудом уйдя от расправы, без паспорта, но с дырой в теле, мистер Лонг засыпает в полупустом посёлке, где первым его находит маленький мальчик, говорящий на китайском, что позволило ему объясниться с незнакомцем, заброшенным прискорбными делами из Тайваня в Японию, а теперь ищущего способ скорее вернуться обратно, но ребёнку чужой дядя неожиданно оказался полезен тем, что смог за многие дни дать досыта наесться. Лонг доберётся и до его дома, где увидит, что от наркоманки - матери сыну было мало проку, принимая жёсткие меры, чтобы положить её болезни конец, попутно знакомясь с общительными людьми из округи, приходящими на огонёк печи и запах вкусной снеди, всем миром обустроившими Лонгу дом и кухню, уговорив заняться новым делом, ничуть не подозревая о кровавой профессии неразговорчивого повара. Отрезанный от связи, мистер Лонг считает дни до обратного рейса, ежедневно выезжая с тележкой в город, а вечерами пересчитывает выручку от торговли супом, глядя на деньги, подумывая о чём-то своём, продолжая поддерживать маленького Джуна и его мать, опрометчиво забывшую о визитах наркодилера, вскоре нарушающего мир в только что ожившем доме, гася едва-едва забрезживший свет. Фильм разрезан рубежами двух яростных сцен в жанре «реки крови, горы трупов» - в начале и в конце картины, где наш герой предстаёт во всей красе и смертоносной мощи. Первая сцена - для нас, чтобы мы знали, кто он и на что способен на самом деле. Вторая - для мирных, добродушных деревенских жителей, которые на протяжении всех дней знакомства, знать не знали и ведать не ведали, с кем делили хлеб и кров, строя свои представления о приятном мужчине, исходя из того, что было у них на глазах. Это, конечно, выглядит немного сказочно, но не реализм заботит Сабу в этой истории, а непостижимая связь характеров и обстоятельств, меняющих эти характеры, будь то несчастная женщина, ребёнок или вчерашний киллер, а публичная бойня на пустыре становится суровой проверкой доверия, установившегося было между людьми, вдруг напуганными, увидев на деле другое. Немногословный Чан Чэнь обходится взглядами и выдержанным молчанием, пусть внутри его персонажа происходит не менее болезненная ломка, очевидно меняющая привычку Лонга убивать, но вынужденного, как та непутёвая мать сорваться, обладая разве что большей, чем у той, выдержкой чтобы пережить момент падения в глазах полюбившего его сообщества, теперь отказывающегося рядом с ним жить. И момент этот - пик настоящей трагедии, глубина которой проясняется эпилогом, где детское слово станет истиной, о которой стоит поговорить.