История одного назначения

Эта фразу будет значить для вас больше, когда вы посмотрите фильм, заслуживший приз зрительских симпатий на Кинотавре. “История одного назначения” - драматическая лента, основанная на реальных событиях, произошедших в Тульской губернии в 1866 году. Граф Толстой защищал в военно-полевом суде писаря, который дал пощечину командиру роты. Солдату грозил расстрел. Картина режиссера Авдотьи Смирновой - это многогранная трагедия, где на каждой грани судьба человека. И эта замысловатая фигура начинает вращаться из-за поступка одного юродивого писаря - Василия Шабунина. Этот “маленький человек”, под тумаками покрывающий хищения в части, невольно вскрывает естество всех участников. Одним движением он сбивает спесь с главного героя - молодого поручика Григория Колокольцева, который стремится доказать отцу-генералу свою состоятельность как офицера. Но ему приходится пройти испытание как человеку. Каждая грань - персонаж, начинает меняться. Будь-то офицер, разжалованный в прапорщики за преданность своим солдатам, или брат Толстого, который мечется между двумя женщинами из-за малодушничества. Даже сельская девушка Дашутка никогда не будет прежней. А сам великий писатель отметит, что событие оказало невероятное влияние на всю его жизнь. Это не считая нервного срыва и попытки самоубийства сестры жены. Всего этого не удалось бы почувствовать без яркой игры новичка Алексея Смирнова, эмоциональных качелей от Ирины Горбачевой, непосредственности Филиппа Гуревича. И конечно же Лев Николаевич в исполнении Евгения Харитонова зацепил своей болью за простой русский народ. Пожалуй, этот тот случай, когда мелкие огрехи не бросаются в глаза и почти двухчасовое действо без провисаний незаметно переходит от задорной комедии к той самой трагедии. Когда емкие высказывания Льва Николаевича определяют естество человека. Когда бравурные приказы молодого командира заканчиваются трагедией. А официальная речь защитника в суде прерывается чихом подсудимого и завершается пламенной речью - “неужели мы убьем человека за пощечину”. Настоятельно рекомендую оценить хорошее отечественное кино. 9 из 10

Если снимать фильм про Льва Николаевича, то это должен быть шедевр, нисколько не менее. Никаких других оценок этот величайший русский человек в истории не приемлет, я так считаю. Данный фильм сумбурен, непредсказуем, эмоционален, у него рваный темп, большинство героев в конце совершенно не похожи на себя в начале, по крайней мере, с точки зрения зрителя. Главный плюс этого фильма, на мой взгляд, состоит в том, что здесь дан ответ на вопрос, над которым многие десятилетия бились лучшие умы нашей страны - учёные, писатели, философы; а состоит он в следующем: Что такое Россия и куда она идёт. Авдотья Смирнова ясно и чётко показала на примере этого невнятного персонажа - Колокольцева - вот она, какая, Россия. Сегодня здесь, завтра там. Сегодня даём деньги, жалеем, хотим, чтобы сбежал забитый человек из жуткого места, а чуть позже сами же, нисколько не испытывая мук совести, отправляем его же на смертную казнь. И ничего в настроении не меняется. Он всегда чувствует себя правым, правдивым, независимо оттого, что бы он, этот самый Колокольцев, ни сделал. Возвращаясь от образов конкретно к фильму нельзя не сказать, что пробегали мурашки по телу каждый раз, как видел Толстого. Видимо, совершенно неважно, кто его играет и как, главное, что это Он, тот самый Лев Николаевич, наш светоч. Даже в те моменты, когда он несёт абсолютную ахинею в суде, совершенно не свойственную творчеству великого писателя. И не смущает слишком курчавая борода, каковой в действительности не было у гения. Отдельное спасибо польскому актёру, который сыграл замечательную роль военачальника, для которого устав и закон всегда на первом месте. Этот герой не изменился под течением обстоятельств, он не лёг под них, не подстроился в угоду себе, папочке, сыночку или кому ещё. У него есть позиция, совершенно чёткая. А у Колокольцева - нет. Поэтому сегодня - 'миру - мир', а завтра Бессарабия, послезавтра - очередной интернационал, а через неделю - Финляндия, чуть позже - поставки топлива немцам, которые бомбят Англию, а после - нож в спину, верломное нападение от товарища, с которым поделили Польшу. Это Россия, детка, первобытная, инстинктивная Россия, когда-то европейская, а когда-то очумело монгольская. Такова жизнь. И в нашей жизни возможно все. И прежде всего в России 10 из 10

Воинствующий пацифизм Толстого не знал предела, но, к сожалению, «бремя мира сего не вынести одному человеку, и скорбь мира сего не выстрадать одному сердцу». Толстой всё же пытался. В основу киноленты легла одна из таких попыток привить обществу капельку гуманности. Но фильм не только о его заступничестве за слабого писаря, попавшего в жернова жестокой армейской системы. Там, где Толстой, не обойтись без нравственного роста героя, попавшего на орбиту писателя. И здесь этого ждёшь, по крайней мере в начале фильма. Такой герой – поручик Григорий Колокольцев. Собственно, именно он стремится к важному для себя назначению. Важному, поскольку отец его - генерал. И нет более значительного акта честолюбия, чем сделать карьеру без помощи отца, да к тому же будучи настроенным на либеральные ценности: образование солдат, избегание муштры, осуждение дедовщины и т.д. Как выяснится позднее, нет так уж и просто отстраниться от своего происхождения, а ещё сложнее – быть либералом в прогнившей сверху до низу царской армии, где сплошь и рядом воровство и бессмысленное насилие. Сложно, потому что Григорий совсем не способен на подобные поступки, которые требуют определенных качеств, и даже не самоотречения толстовских героев (от Безухова до Нехлюдова). Григорий попросту слабый, инфантильный, праздный, он скорее антитолстовский герой, который лишь оказался очарованным высокими идеями, пахнувшими на него в среде петербургских гвардейцев. И надо признать, довольно увлекательно наблюдать за тем, как эти идеи выветриваются из генеральского сына на протяжении фильма. Несмотря на трагичность событий, да и на саму сложность и актуальность (пожалуй, даже вечность) темы, здесь всё довольно просто усваивается благодаря складности сценария, благодаря душевной (небездушной) актёрской игре, операторской работе, короче говоря, благодаря профессионализму создателей. Следует смириться с тем, что гениальное кино в России сейчас не снимают. Наслаждайтесь и любите профессиональное, его сейчас тоже очень мало. Да, и не нужно сетовать на неадекватность диалогов и музыки, дескать в 19 веке так не разговаривали и подобные композиции не исполняли, считайте это намёком на злободневность истории. 8 из 10

Я в восторге от последнего Дуниного фильма. Мне очень нравится cast, совершенно прекрасен оператор Осадчий. Мне не особенно нравится только Ирина Горбачева в роли Софьи Андреевны, но я вообще Софью Андреевну не очень люблю и типаж такой как у Горбачевой не люблю (мальчик-девочка, излишне экспрессивная и предсказуемая, но Авдотье Андреевне она, судя по ее интервью, очень нравится), и чудная, с каре и в зеленых очках Аня Михалкова, отличная! Прекрасный Харитонов-Толстой, Дунин брат - сын красавицы Прудниковой и А.С.Смирнова Алексей - Гриша Колокольцев- замечательный, очень хорош как актер, еврейский мальчик -великомученик Шабунин - очень мил, прям иисусик, в хорошем смысле слова, совершенно феноменален польский актер Лукаш Симлат (Яцевич) и замечательный сын Любови Полищук Алексей Макаров в роли Сергея Толстого, крайне убедителен и естественен. Как-то не поняла я этой публичной панихиды в финале крестьян по якобы невинно убиенному (но военный суд неумолим) Шабунину. А вообще лучше Дунины интервью послушать на предмет того, почему все в этой истории так, а не иначе, и нельзя к ней подходить с современной меркой, ибо это реальные события. Очень славное и легкое кино в начале (с отголосками купринского 'Поединка', разумеется) и очень драматический финал. И речь тут не столько о расстреле поддающего писаря, влепившего пощечину офицеру, сколько о том, как ломаются юные души после столкновения с суровой реальностью.

Не знаю, заметил ли это кто-нибудь до меня, но Авдотья-то Андреевна ещё в 'Отцах и детях' заявила совершенно новый, непредставимый в советском и наследующем советскому современном костюмном кино взгляд на русскую классику и русское дворянство века золотого заодно. Она отказалась от всех лотмановских оптических дистанций восхищения предками при осуждении родителей, от романтики мнимопонимания акварельных красавиц и молодых генералов с 'рукою, полною перстней', которых всем нам в соблазне послереволюционного обнуления родословных так хотелось видеть своими прабабушками и прадедушками, от идеализаций, от школярства, от саморастравы антропологического комплекса ('Когда-то в карты играли у конногвардейца Нарумова, а теперь играют у коновода Наумова'). Постулировав легко и без зазрения: а ведь мы - и есть они. Я, отец мой, брат, сестра, племянник, мачеха, одноклассники, гости нашей дачи - мы и есть дворянство, мы - такие же, той же культурной крови, того же обихода, тех же бытовых привычек. Начнёмте же игру, любезный друг - ау! - останемся в саду минувшего столетья. И этим даже не возмутишься толком. Новое дворянство из лицедеев, да, ну так и екатерининские вельможи в случай попадали порой шутами, по-грибоедовски ('когда же надо подслужиться, и он сгибался вперегиб, на куртаге ему случилось обступиться - упал, да так, что чуть затылка не расшиб, старик заохал, голос хрипкой - был высочайшею пожалован улыбкой'). Слишком пухлы их щёки и ляжки, и мешком топорщится на них любой пиджак - ну так и молодые братья Толстые сидят на известной фотографии группой усталых, ярмарочно выряженных орангутангов. Нет у них поместий в полном смысле этого слова ('блажен, кто мирно обитает в в заветном прадедов селе, и от проезжих только знает о белокаменной Москве'), есть дачи - ну так и Ясная Поляна была, по сути, большой, затейливой и очень дорогой в обслуживании дачей. Басинский в своём 'Побеге из рая' (усадебного рая, усадебного, оплаканного почему-то не только Набоковым, захватившим кусочек детства 'в усадьбе, у себя, в раю', но и миллионами потомков крестьян, о которых Толстой же радел в своих статьях о голоде) - составил до рубля точную смету яснополянских доходов и расходов, сопоставив со стоимостью бытового, насущного для подлых сословий. И вышло десять рублей сторожу на армяк против двух тысяч ежегодного барыша (в основном, от сдачи внаём угодий), компенсирующихся почти полностью жалованьем сотне работников. Соотношения - совершенно современные, разносящие миф о дореволюционных коровах за пятак, в известном смысле затягивающие иллюзию непреодолимой пропасти между когдатошними народным потреблением и элитным - одну из самых влажных ложбинок русских социальных фантазий. Басинского вообще много критикуют за панибратство с прошлым, за впихивание вскормленных ГМО телес в корсажи с десятивершковыми талиями, за мещанскую кухонность и модную невротизацию взгляда на барскую праздность, духовность, творчество, - но Смирновой именно это в нём и импонировало. Даже в прилизанном формате 'Школы злословия' было заметно, насколько лично восприняла она рассказанную Басинским историю семейства библейски многочадного титана русского духа, как хирургически отделила Толстого до духовного перелома восьмидесятых (плотоядного, полнокровного, телесно ярого) от Толстого-моралиста, нудного проповедника какой-то скучищи, отринув последнего, как однозначно встала за недопуск чужих, 'тёмных', неинтересно непонятных в уютный кружок своих, из одной детской с правильными людьми, а потому пожизненно балованных. Ведь 'История одного назначения' - это история баловня русской жизни, отпрыска среды, так опутавшей своими корнями верхушку русской пищевой пирамиды, что слететь с этой верхушки отпрыск не сможет ни пожелав, ни оступившись, ни взбунтовавшись, ни сподличав - вся логика русской судьбы, все подзолы русские настроены поддерживать его, кормить слаще других, защищать в первую очередь, ограждать от неприятного, утирать ему сопли и даже жертвовать ради него собственной душой перед Господом Богом нашим, брать на себя его грех, командуя вместо него расстрелом им обреченного на смерть мизерабля - ведь как можно его на суд, да ещё на Страшный, дитя милое, мягкотелое, выпестованное. Пошлём кого не жалко - пьяницу, разжалованного, самоубийцу, чтобы уж для верности. У нас всегда всё будет хорошо, куда ты нас ни назначь и что мы там ни натвори - так говорит Авдотья Андреевна. В конце концов, разве не стоит жизнь писаря адвокатской речи Льва Николаевича - шедевра риторики и мелодекламации. И нужды нет, что он в суде, а не в театре - у пророка любой пенёк кафедра. А писаря мы оплачем - прилично, в глубине трепетной души, сгоняя с нагробья кликушествующих баб. Потому что и мученики главные выбираются нами из своих же, а не из массовки. Породистым людям - породистые судьбы, а остальным - по табели о рангах. Чтобы жизнь не шла вкривь и вкось, небеса ломая.

Отзыв о фильме «История одного назначения» (2018) Современно и своевременно. Наверное, потому, что пришло время пересмотреть понятия преемственность, традиция, кумир и массы и даже долг, вернее, их перерастание в лже-. Этот пересмотр традиционного показан в фильме на примере слов с менее абстрактным значением - семья и армия. По порядку. Преемственность в семье Колокольцевых. Какое чудесное имя – Гриша Колокольцев! Жаль, что первое впечатление было недолгим. Чувство естественности в семье подавляется чувством долга. Дети должны быть достойны отца-генерала и в хорошем, и в плохом, но, главное, чтобы всё было по уставу. И Гриша следует долгу сына вопреки своему «либерализму». То ли либерализм был ненастоящий, то ли мажорство как баронство одного из героев в пьесе Горького - вроде оспы: прошла, а рытвинки остались. То ли слово либерализм во все времена благополучно уживается с корнем лже- Точно не знаю. Генеральство отца рассматривается как клановость, привилегия избранных. Современное человечество уходит от строгой иерархичности, но в армии всё по-прежнему? – такой вопрос возникает по мере просмотра фильма. Семья. Благое слово. Но семья, подчинённая уставу, это клан. У писаря нет семьи. Он не знает ни отца, ни матушки. Может, не случайно в фильме из его уст звучат слова, обращённые к Г.К.: «А может, я батюшки вашего сын…» Но таких сыновей Колокольцеву не надо. Молодой человек, рождённый не по уставу, подлежит уничтожению. Яскевич. Неоднозначный персонаж. Чувство достоинства преобладает над чувством долга. Но именно долг заставляет написать рапорт, и Яскевич наравне со всеми участвует в расправе над писарем. Репутация отмыта, его жизнь продолжается. Самый человечный – поручик, который постарше (не помню имени героя). Самый жизненный образ, а потому трагический и обречённый. Мятущаяся русская душа, которая вынуждена жить по уставу, а хочет жить и поступать по-человечески. Даёт команду о расстреле невинного по уставу – но жить по-человечески впоследствии не может. Медленное погружение в шинели в воду… мне этот эпизод кажется ключевым, пожалуй, самым трагическим. Все после совершённого живут дальше. Поручик не может. И это не суицид. Это что-то большее. Г.К. в эту же воду в начале фильма лихо прыгает с тарзанки («блистаю, как могу», часть жизненной программы; как же трусость его перед лицом отца страшно неожиданна, хотя и предсказуема по задумке режиссёра!). Сверхчеловечный – Лев Толстой, хоть я и не люблю этого слова. Спасибо режиссёру за то, что «пошатывал» кумир бережно и не из коммерческого интереса (а вот он, мол, какой Толстой!). В смысле «стирал хрестоматийный глянец». Потому как пора, потому как это способствует глубокому постижению Толстого-классика. И заключалось это в том, что Толстой показан в быту и на «уровне» одного жизненного случая. Тактично и умно. Человечность писателя в полной мере раскрывается в сцене суда. Читали и проходили: внесословный, гуманный не на словах, а на деле («чтобы любовь твоя к человечеству проявлялась хоть чем-нибудь» – каждый день! (из дневников), «любовь должна быть действенной»). Но вот в кино увидела впервые. Герой-Толстой испытывал не менее трагические переживания после расстрела, чем поручик («Соня, я заблудился!»). Но остался жить. Спасибо за Толстого. И ничего он не «буркает» (из комментариев). В быту как в быту. Воспоминания о фильме волнуют, хоть прошло достаточно много времени после просмотра. «Основано на реальных событиях» - будоражит. Для того чтобы не упустить ни одного слова, взяла наушники и начала смотреть фильм сначала, хотя и «забежала» далеко. Так почему пересмотр традиционных понятий? Потому что часто выполнение долга одним человеком оборачивается трагедией для другого. Или даже выполнение долга удобно. И преемственность, и традиции, и долг, и семья – ничего не стоят против одного: человечность. Если есть человечность как основа, можно рассматривать и всё остальное. Законность и человечность. Вековое осмысление, сопряжённость, синхронизация или всё-таки отступление от законности в пользу человечности здесь и сейчас? Пружаны, Брестская обл., Беларусь, Балабушко О.В.

Мне тяжело начать, только от того, что хочется подчеркнуть лишь одну вещи, для меня действительно ценную в этой работе, а именно потрясающий русский дух и нативность происходящего в ней. Несомненно герои претенциозны и очень однобоко показаны зрителю. Мы не наблюдаем переживаний (кроме мук Л. Н. собственно в конце) задействованных лиц. Генерал Колокольцев - эмоциональный мертвец, прапорщик тоже, а ведь его внутренние переживания будут похлеще мук Григория, Шабунин и его глаз, оставляют впечатление человека умалишенного. Алексей Смирнов, мягко говоря, был крайне неубедителен. Последние кадры должны были остаться в подсознании зрителя, ярким манифестом против конформизма и косности существующих вещей, однако кроме мурашек от примитивной игры не вызвали ничего большего. И все же, я буду рекомендовать и еще раз рекомендовать положительно ознакомиться с этой картиной. Сцены диалогов и их смысл с самого начала фильма очень воодушевляют. Нет смысла их здесь приводить, однако одна сцена за обедом у Толстого стоит всего фильма. Смотреть и еще раз смотреть 7 из 10