Синонимы

Искать в «Синонимах» Лапида, в этом звенящем недомолвками фильме, лишь национальные тему, идею и логику – это все равно что его купировать. Голый и почти мертвый, по крайней мере, остылый, как мертвец, Йоав в начале истории – это не просто человек, который стёр, смыл с себя свою прошлую участь и судьбу, изъял их вместе с национальной идентичностью. Чужые одежда, жилье и язык, чуждая работа и еда, отчуждающие от самого себя связи и отношения – не просто метафоры невозможности смены национальности (как пола, времени или планеты). Все это слишком простые смыслы, которые легко считываются, и этой легкостью от многих закрывают главное. Как быть антониму в мире синонимов? Стоит ли становиться синонимом тех, кто без боя дал стереть себя, свою противоречивость, свою индивидуальную сущность ради лжекомфорта и лжесвободы, сам себе, как добровольный пораженец и раб, вынес диагноз: я скучен, банален, стерилен, сер? Помните, Йоав стоит возле вертушки с красивыми (явно для туристов) открытками? На них промелькивают Наполеон и Курт Кобейн. Они синонимы? Да! Они родственны в решимости позволить себе все, они равны в свободе, неком сверхчеловеческом статусе, который потом наткнулся (как и любой бунтующий романтизм, ненавидящий рамки) на разочарование и трагедию – дуло Святой Елены… В то же время они являются антонимами многих людей, скучных, банальных, серых. Они такие же, как наш герой, так и не ставший синонимом Франции, зато в своей антонимичности ей (а не только Израилю) обретший свою истинную индивидуальность, избавившийся от иллюзии, что счастье – это быть синонимом тех, кто кажется безупречным. Да, в начале истории цель героя довольно примитивная, плоская: убью в себе еврея, совершу обрезание родины, пройду добровольную лоботомию, стерев иврит и историческую память, сжав в кулак сердце, вырву из него семью. Не подобную ли ампутацию памяти из-за смерти любимой и ненавистной жены (как акт духовного самоубийства или самоизнасилования) пытался учинить с собой герой Марлона Брандо в «Последнем танго в Париже» (носитель столь же яркого пальто и столь же кричащей идеи абсурда)? Как поначалу мыслит Йоав? Выучу чужой язык, вольюсь в чужую струю, стану кем-то другим, из еврейского пепла воскресну французским фениксом, приживусь в культурной, свободной, открытой, непохожей на Израиль стране, для которой границ (и войн по их поводу) не существует, а потом буду похоронен на парижском кладбище, смешаюсь с французской землей… Но ему не стать таким, как француз Эмиль, который чувствует себя безысходно банальным, не способен рождать собственные истории, которого отформатировала скука. Кто, будучи молодым, стар и немощен, как вся Европа… «Синонимы» о всяком времени, для всех и обо всех, кто задумался, кто возмутился, оскорбился, вступил в яростную схватку с обступившим со всех сторон «мировым безобразьем». Кто в идеалистическом поиске синонимичного звучания (согласия, единства) попал под сизифов камень. Кто, став на путь такого поиска, стал наматывать бесконечные гекторовы круги возле стен Трои. Есть оборот «бег по замкнутому кругу»? Главный его синоним – Абсурд. Слово, боготворимое французскими экзистенциалистами. Второе имя Франции, Израиля, планеты, человека, на ней живущего. Вот что воистину делает всё здесь синонимами. Роднит и отрицает, убивает… всех. Даже тех, кто под звуки классической музыки в атмосфере всеобщей глухоты, иллюзорной свободы и тотального рабства, думает, что живет в цивилизованной и великой стране, в до неприличия нормальном мире… Есть ли выход у Йоава (если этот выход не Франция)? Не тупик в финале его родина? Насколько оптимистично звучит фильм Надава Лапида? Альбер Камю когда-то задал человечеству острый вопрос: «Разве абсурдность жизни требует избавления от нее при помощи надежды или самоубийства?» Прочувствовав и пережив весь абсурд своего Израиля (апогей абсурда: молитва «аллилуйя» в устах почти стриптизерш и адский смех мамы Йова на кладбище), герой решается на самоубийство в качестве еврея, так как сильна надежда от абсурда избавиться, став французом. И тот, и другой выборы (и самоубийство, и надежда) оказываются никуда не годными. Абсурд везде. Легкая логика смены судьбы (с еврейской на европейскую) сменяется честной и трудной нелогикой одиночества человека как такового. Нелогикой Гектора, который остановил бег по кругу и больше не желает находиться спиной к опасности, нелогикой Сизифа, который больше не хочет катить камень в поисках лучшего места на земле, истинной правды, родины, национальности. Итак, ни надежда, ни самоубийство перед лицом абсурда не выход. Есть что-то третье. «Судьба моя – я сам». Я сам своя родина, своя правда и своя свобода, своя Франция. Перед нами не просто философское кино – кино экзистенциальное, подводящее мысль к пределам, доступным для нее. И вслушиваться на самом острие этой границы в диалог, который ведут главные герои театра жизни: Абсурд, Смерть и Надежда. В ходе их диалога выясняется, что мир, претворявшийся великолепным, на самом деле жалок, интересные люди – скучны, свободные – недалеко ушли от рабов, великодушие любви и дружбы – всего лишь прикрытия ревности, честолюбия, эгоизма и зависти (все это мелкочеловечье читается в треугольных отношениях героев). Ощущение прекрасного нового мира сменяется на ощущение мира абсурдного, где индивидуальная позиция героя для всех - безумие Чацкого (горе от ума, от честности). Истинный талант, ум, справедливо разъяренный творящимися вокруг хаосом, ложью, видит в Йоаве лишь режиссер. Два раза наш герой получает болезненную пощечину абсурда (а то и выстрел в лицо). Первый раз – на унылом занятии для иностранцев, желающих стать французами (стерильная демократия, серая свобода - урок, напоминающий спектакль для умственно отсталых). Второй – когда слушает классическую музыку на концерте, где играет Каролина: механичность жестов, стерильность звуков, бессмысленная пантомима человеческого оркестра в мире пустом, глухом и мертвом, где каждый – заложник/раб навязанной лжесвободы: сексуальной, гендерной, политической, этической, эстетической, религиозной… Реакция на оплеуху абсурда – Тошнота. И точная догадка, что ты везде Посторонний. После таких оплеух есть реальный шанс проснуться. В смысл, в осознание себя, в ответственность, избавиться от иллюзий, стать не гражданином Франции (ее величественные декорации для героя рушатся, когда дверь Эмиля захлопывается навсегда), а жителем вселенной абсурда, испить до дна чашу «первобытной враждебности мира» (А. Камю), сменить инфантильный вопрос «Зачем я еврей, а не француз?» на мужественный: «Зачем я живу, а не умираю?» Многие философы считают, будто первым делом разума является различение истинного и ложного. Фильм Надава Лапида о том, что в мире абсурда они подчас неразличимы, как синонимы. И только тот, кто пошел на риск максимальной честности и свободы, решится крикнуть всем «Я антоним!», взорвавшись бунтом в мире унифицированных, как номера в замятинском романе, синонимов.

Когда вышел американский фильм Вонга Кар-Вая «Мои черничные ночи», Ольга Лобач сказала, что азиатский режиссёр, попав в США, мгновенно уловил суть: страну населяют люди без корней. Это знание вылилось в историю без конца и начала, в мир, в котором у главных героев нет родителей, предыстории и дома. Нация «перекати-поле». В картине «Синонимы» (Synonymes, 2019) ощущается то же щемящее чувство уходящей из-под ног почвы. Израильтянин на французской земле ищет сердце Парижа; бродит, уставившись в пол. Он пере-придумывает собственное прошлое, заглядывая в словарь. Ходит по чужим улицам, мечтая вписаться, стать одним из. Но есть что-то с большей гравитацией: оно мешает и не позволяет выйти в новое пространство полностью. Я сам странник, сменивший десятки квартир, комнат, закутков и постелей. Мир «Синонимов» мне, с одной стороны, понятен: давящая серость неба, случайные знакомые, которые не поздороваются завтра, неуютные утра после ночёвок на окраинах. Что для меня останется загадкой: переход из одного языкового пространства в другое. Кроме слов, которые можно выучить, остаётся миллион подводных течений, которые надобно ловить, расшифровывать, понимать и применять. Иначе ойкумена навсегда останется идолищем из агрессивного асфальта с глазами навыкате. Тем, кому важно быть со своими (а мы все, по большей части, таковы), в «Синонимах» откроется мир без воздуха. Заполненный по маковку вещами, интерьерами, оттенками и словами, он не позволяет остановиться. Ты падаешь сквозь атомы, настолько пусто вокруг.. Вторая тема ленты – война. Иоав, сбежав из своей страны, в которой война – привычный фон, ускользает в мир без событий. Словно Бенджамин Баттон, он в свои двадцать-с-лишним, «слишком стар» для яростного мира и битв, ему впору размеренная жизнь столицы Франции, её скрытая красота и печаль. Немного прохлады. Остыть от обуревающих чувств и мыслей.. Сказать «не моя война» и свернуться на донышке бутылки. 9 из 10

Фильм «Синонимы» взял главный приз Берлинского кинофестиваля «Золотой медведь». Картина о том, что не все хотят войны. Тема больная, заезженная, трудная. Тем, кто пороху не нюхает, тому не понять. Но израильский режиссер знает, о чем говорит: он сам прошел через все трудности миграции. С первых кадров кажется, что это история про сказку. Молодой еврей покинул родной Израиль и приехал в Париж. И с первых кадров думаешь, за что же так везет простому израильскому парню, которому уже и сочувствовать не хочется, но потом все становится ясно. Иов сбежал от войны, сбежал без оглядки, окончательно и бесповоротно, как он думает вначале. Война опостылела ему. Она испепелила в прах все жизненные теоремы, которые он стремился доказать. Он больше не знает «во имя чего». Она не просто разрушила его страну, она убила в нем стремление защищать свой народ, и начисто стерла весь патриотизм из его личного сознания. Все оказалось настолько плохо, что герой хочет забыть, что он еврей, забыть свой родной язык, он с усердием отличника учит французский. Его цель — выкинуть из памяти землю, которая стала синонимом войны, и все, что связано с ней. Если раньше он был воин и защитник, то теперь в незнакомой стране ему предстоит найти себя. Когда его новый французский друг Эмиль спрашивает его, что он будет делать, его ответ заранее подготовлен: «просто буду французом». Собственно, уже неважно кем быть, лишь бы запаха войны не чувствовать. Но можно ли стереть национальную идентичность? Можно ли забыть свой родной язык? Забыть язык -это как сделать пластическую операцию на мозге. Чем больше он пытается это сделать, тем сильнее в нем проявляется любовь к родине, и он снова чувствует боль за ее будущее. Нельзя отвернуться от страны, которая тебя взрастила и воспитала, тогда ты пытаешься жить, знакомишься, трудишься, учишься, но лавина одиночества и отчужденности накрывает тебя с головой. Потому что язык и культура — это сила, она держит стержень внутри человека, она основа его внутреннего мира, а стремление убежать, спрятаться, укрыться — это слабость, а большие города, как, известно, не прощают слабости. Он не хочет видеть красоту Парижа, чтобы не влюбиться в него. Поэтому Иов находит одну работу, другую (ничем не брезгуя, между прочим), но это все не то. Разве это он имел ввиду, когда говорил «просто буду французом». В чем теперь его сила, когда он убежал от войны, а его братья остались. Это философский вопрос, который задает режиссер. Как проявить свою мужскую сущность, когда агрессия есть, а убивать некого. Иов спасается бегством, но в стране, где девиз «свобода-равенство-братство», всего лишь слова, а гимн пропитан все той же войной и мщением, он понял, что попал в тупик. Он не в силах отказаться от Израиля, и не в силах принять Францию с ее фиктивной толерантностью, фальшивым равноправием и мнимой свободой. Здесь все пронизано ложью, а дверь к свободе для него наглухо заперта. Слова Марсельезы пронизаны милитаризмом, от которого он безуспешно пытается избавиться (Против нас тирания, Кровавое знамя поднято, гражданам оружие, тренируйте свои батальоны и так далее) Конец фильма драматичен, как весь арабо-израильский конфликт. Люди рождаются, чтобы носить оружие и стрелять из него. Несмотря на то, что война уже всем стоит поперек горла, в израильской армии не хватает солдат, а евреями теперь объявляют всех, и по отцу, и по матери. В современном мире прошла эпоха больших войн, казалось бы, что все границы поделены, но это не так. Мы знаем, что от России все хотят оторвать кусок, но более дипломатичными способами. Ближний восток — это не Европа, здесь переговоры принимают за пустую болтовню, а жизнь за театр боевых действий. Святой город Иерусалим, безусловно, только предлог для продолжения войны. А что еще делать людям в жаркой пустыне, где ничего не производят и не продают, кроме того, как отбивать друг у друга жалкие клочки земли, приводя в оправдание свою религию. В исламе все войны священны, а иудеи живут по Ветхому завету, который, при внимательном прочтении является настоящей «кровавой баней», где «око за око» и прочее, где всемогущий бог «наполняет гневом сердца людей». Фильм довольно скучноват, но интересен тем, что мы очень близко рассматриваем симпатичного парня. Нам специально показывают его обнаженным много раз, чтобы мы увидели его уязвимость и ранимость, обычную беззащитность любого мигранта в чужой стране. Он просто человек со своей национальностью, который очень хочет жить по-другому, но не знает как. Чем сильнее Иов хочет стать французом, тем сильнее эта культура его раздражает, своей терпимостью, свободой поведения, раздражает даже город своей красотой, так сильно, что он ходит по улицам с опущенной головой, отказываясь смотреть по сторонам, тем активнее его корни пробуждаются в нем. Дело в том, что, стать космополитом, то есть гражданином мира, человеком без дома, без племени еще можно, а вот без национальности невозможно, да и не нужно. В другой стране могут быть лучше условия для жизни, для работы, для отношений, другая страна даже может стать твоим домом, но отказываться от своих корней, своего языка — это предать не только свою родину, но и самого себя

Побег от национальной идентичности, борьба с предопределенностью и поиски натуралистичного и правдивого приводят Йоава в Париж. Отказавшийся от родины, религии, отца, матери и собственного языка он изо всех сил старается стать французом. Без денег, планов и целей Йоав в первый же день сталкивается с неудачей. Ограбленный, голый и отчаянный на фоне осеннего Парижа он спасается молодой парой, с которой у него завязывается связь. Принимая щедрые подарки новых богатых знакомых и вооружившись 'лёгким' словарём начинается тяжёлая жизнь иностранного антонима, пытающегося стать синонимом чужой очаровывающей Франции. Беспечные, поедаемые скукой и Эмиль и Каролина, незаметно для Йоава, снисходительно и покровительски с ним обращаются, используя в собственных интересах. Увлечённого писательством Эмиля, несмотря на постоянную готовность к помощи, интересуют только его рассказы и необычный стиль изложения, сформированный неестественностью выражений благодаря неродному языку, которые служат вдохновением для его романа. Каролина - похотливая бросающаяся на всех девушка, живущая с Эмилем, очевидно, ради его забавы. Все, чем притягивает и интересует её Йоав - это сексуальное вожделение. Неудивительно, что все перетекает в любовный треугольник. Спустя полгода, так и не найдя работы, проживая в разваливающейся коммуналке впроголодь, в поиске сердца французской индивидуальности, отвергая, по его мнению, обманчивый шарм и дурманящую красоту атмосферы Парижа, слоняясь в сотый раз по его кварталам в горчичном пальто с застывшим, устремленным под ноги взглядом, внутри Йоава начинают зарождаться сомнения касательно 'великой' нации, её безупречности и своих шансов приобщиться к новому дому и стать её частью. С этого момента семя раздора между собственными убеждениям и трезвой стремительно проявляющейся реальностью начинает прорастать. Свадьба, процесс восстановления паспорта и получение гражданства, курсы языка - все отражается в негативном ключе. А в особенности встреча с давно искавшим его отцом. Сухость, равнодушие и безучастность приобретают полную силу, которые предстают перед глазами на тошнотворных, пресных языковых курсах и механическом, бездушном музыкальном концерте. Он окончательно понимает, что ему никогда не стать даже подобием Эмиля, скучного, заурядного, пустого и безвкусного француза. Принимая на себя болезненный нокаут жестокой реальности, теряются все прежние ориентиры, весь восторг, одержимость и боготворение перед недавно обожаем ой, а теперь совершенно чужой и противной страной. Йоав в попытке убежать от самого себя, словно Гектор в безумном страхе бегая от Ахиллеса вокруг стен Трои, в конце концов был настигнут и побежден. Острое чувство боли и отрешенность поразили его, будто Ахиллесово копьё с капустным треском вошедшее в шею Гектора. Как некогда радушные двери дома богатого 'друга' были навсегда закрыты, так и резко захлопнулись идиллистические планы, возможности и гостеприимные ворота Франции перед посторонним израильским беженцем.