Ящерица в женской коже

В начале была женщина. Продравшись сквозь обывательское месиво пассажирского вагона и затяжную коридорную оргию, женщина попадает в безвоздушную тьму парадоксального сна, где ее уже поджидает живущая неподалеку сексапильная блондинка. Лаконичные одеяния девушек развеваются на ветру невидимой вентиляции, душераздирающие подушки на паях с синонимичным Стендалю ложем удовольствий оттеняют пленительный лесбийский шарм провинциальной аляповатостью, а поутру женщина просыпается. Далее зрителя вводят в курс дела немудреной экспозицией: отец женщины курит трубку и изучает проблемы рынков центральной Европы, отсвечивая буржуазным благополучием; девица из сна предпочитает любовь войне, отсвечивая безбашенным отрывом имени трэша, угара и содомии; мудрый психоаналитик светит очками в роговой оправе, разбирая символический каркас эротического сна на молекулы толкований. Через некоторое время женщина снова видит во сне распутную барышню, и в этот раз объятия Морфея оборачиваются не жизнеутверждающим сексом без обязательств, но кровавым убийством. Вы будете смеяться, но кровавое убийство случается и наяву - и местный следователь, являющий собой нечто среднее между комиссаром Каттани и лейтенантом Коломбо, роет землю лопатой дедуктивного метода, а наша героиня мрачнеет от кадра к кадру, съезжая с катушек перманентной паранойей и периодическими галлюцинациями. И так далее, и тому подобное - демонический хиппи берет вину на себя, подписываясь также на убийство премьер-министра и поджог Рейхстага, полицейские сокрушаются по поводу испорченных выходных, труп подает признаки жизни дергающимся веком, а заканчивается все это безобразие кладбищенской развязкой по мотивам альтруистического суицида. Знакомьтесь, Лучио Фульчи. Человек, достаточно отважный и компетентный для того, чтобы сказать Висконти, что 'Одержимость' есть чистой воды Жан Ренуар (во всяком случае, именно так написано в Википедии). Стартовав идиотскими музыкальными комедиями про ребят и музыкальный автомат, Лучио продолжил карьеру садистским адом 'Инквизиции', что вполне закономерно закончилось трупными червями, живыми мертвецами, обязательной для всякого сапожника экранизацией Эдгара По и прочим обаятельным макабром с уклоном в желтизну. В этом смысле 'Ящерица' есть типичное джалло божественных пропорций - немного умеренной порнографии, немного психоделических видений, немного грациозной дикости. Впрочем, не в коня корм - оскорбленные в лучших чувствах пуристы не оценили эстетскую манеру автора и предъявили бедолаге судебный иск по мотивам жестокого обращения с животными, попутно уличив режиссера в безнравственности, спекуляции и карнавализме. Но все хорошо, что хорошо кончается, страдающие собачки на проверку оказались муляжами работы Карло Рамбальди, обвинение рассыпалось в прах, а торжествующий Фульчи, выходя из здания суда, заявил коллективной святой простоте крылатое 'E pur si muove!', что в переводе с итальянского означает 'Вы что, с ума сошли не любить изувеченное зверье?' Тем не менее, основную мысль возмущенной общественности Лучио усвоил и с зелеными в дальнейшем не связывался, сосредоточившись на демонстрации страданий разумной фауны - обстоятельства, знаете ли, сильнее нас, особенно если этими обстоятельствами заправляют догматики, вооруженные хворостом. Да и соль здесь, по правде сказать, совсем не в живодерском эпатаже. Уильям Хейс, верно, не оценил бы местный колорит, ловко сотканный из кокетливых ремарок, изысканного саспенса, беспощадного эротизма и патетического заламывания рук, но что нам Гекуба и ее кодексы? Будучи истинным коновалом, коновалом по мировоззрению, Фульчи не ограничивается на удивление внятной драматургией, дивной музыкой Морриконе и изящной визуализацией, стремясь ежеминутно отчебучить что-нибудь этакое, что-нибудь, выходящее за рамки необходимого и достаточного. И заурядные летучие мыши с многочисленными винтовыми лестницами то и дело прорастают циклопическими излишествами вроде инфернального лебедя, предвестника Апокалипсиса; и скупая на цвета картинка расцвечивается яркими пятнами; и резвая камера Луиджи Кювейллера жонглирует фокусировкой, лукаво подмигивает пижонскими планами и находит дьявола, бесстыдно афишируя целую бездну деталей; не достает только кукол чревовещателей, трансвеститов на трехколесном велосипеде, зловещих карликов и бородатых женщин. В остальном все сделано настолько мраморно, что даже не верится - хочется себя ущипнуть, укусить и еще молока с медом: дискретный монтаж залихватски тасует ритм, толкая действие то в вальс продолжительных фраз, то в краковяк полиэкранов, а бодрая постановка дразнит острыми сосками Аниты Стриндберг и прочим затейливым фрейдизмом, поливая асфальт бутафорским дождем. А еще тут есть рапиды и эпизод, недвусмысленно намекающий на межрасовый групповой секс. С тех пор прошло, кажется, уже лет сто, и джалло давным-давно выродилось в слэшеры, которые выродились в 'Крик', который в свою очередь выродился в 'Крик 4', но феномен итальянских мастеров бульварной эстетики по-прежнему ждет осмысления. Только кому осмыслять? Богатыри - не мы. Мы - не богатыри. Шестнадцатый президент США охотится на вампиров, кинокритики изрядными тузами обсуждают живительное творчество Гай-Германики и прочие мелкие вещи, а нам дозволено разве что язвительно описывать пресловутый цайтгайст, попутно констатируя очевидные вещи. Что ж, вот вам мое резюме. Суть джалло в борьбе и единстве противоположностей, когда вялотекущее безумие умножается эротикой и возводится в степень детектива. Вообразите себе, как Гийом Аполлинер сливается с Агатой Кристи в причудливом экстазе страсти, - и вы поймете, что такое джалло. Однако же на практике такой подход чреват одной существенной проблемой - еще Гоббс, помнится, заметил, что собрать вместе тысячи людей - затея неплохая, вот только в клетке им будет не слишком весело. Гоббс был прав - в финале старушка Агата без труда одолеет старика Гийома, а убийца красноречиво проявится садовником, собакой Баскервилей, Джеймсом Шеппардом и пассажирами Восточного экспресса. Так Франциск, герцог Аквитанский, сложил с себя корону и надел монашеское одеяние; так режиссер, равный великим Марио и Дарио, сравнял порожденный им волшебный сюр бульдозером тривиальной детективщины.