Татуированная роза

Анна Маньяни даже в молодости не была красива. Ее резкие, по-итальянски выразительные черты лица, рельефный, почти ахматовский нос и неизменные темные круги под глазами делали внешность актрисы, как часто говаривали, 'неперспективной'. С годами ее фигура расплылась, а походка потеряла легкость. И ко времени знакомства с известным эстетом и снобом Теннесси Уильямсом она являла собой уже далеко не молодой и вовсе не утонченный женский тип, к тому же актриса обладала бешеным темпераментом и нелегким характером. Но именно для такой Маньяни этот знаменитый драматург пишет пьесу 'Татуированная роза', где предлагает ей сыграть роль трепетной, чувственной и страдающей героини. Итогом такого на первый взгляд парадоксального опыта стал 'Оскар', впервые доставшийся иностранной исполнительнице, а за Анной Маньяни закрепилось звание лучшей уильямовской актрисы. Рассказ о том, как безутешная вдова вдруг узнает о неверности своего мужа, не отличается особой новизной. Но Теннесси Уильямс, известный своей любовью к символам и обобщениям, расширяет этот простой сюжет до масштабов вселенского мифа, соединяя знаковую для него историю об Орфее с древнейшим архетипом повторного рождения через смерть. Душа главной героини пьесы Серафины делле Розы должна как бы умереть после кончины любимого супруга, а затем пройти через ад страданий от его измены, чтобы воскреснуть преображенной в свободе личного самостояния. К такому своеобразному изображению обряда инициации драматург прибегает, чтобы показать освобождение человеческого сознания от привычных рамок общепринятых стереотипов поведения, под которыми погребена настоящая живая жизнь. Подобный сюжет можно встретить и в картине К. Кесьлёвского 'Три цвета: синий', но там героиня обретает себя через приятие дара и способности к творчеству. Здесь же Серафина 'воскресает' через осознание своей женской сути... Анна Маньяни исполняет свою роль неистово и самозабвенно, поражая огненным темпераментом, своеобразно обыгрывая тем самым имя своей героини, восходящее к образу пламенного архангела Серафима. Вот она со всей страстью глубокой цельной крестьянской натуры готова боготворить своего мужа, с первого взгляда пленившись красотой его сильного тела. В ней видна та внутренняя энергия, которую она обратила на служение своему кумиру - 'своей розе', и ей больше ничего не надо, даже ответного чувства: она самодостаточно полна собственным проживанием любви. Но вот Маньяни - безутешная в неизбывном горе вдова, которая на три года заживо погребла себя в собственном доме, покрыв голову черным платком скорби по утраченному иллюзорному счастью, заставляя и свою юную дочь жить с постоянным ощущением мрачной горечи. Но настоящую игру трагической актрисы зритель может увидеть в тот момент, когда Серафина узнает о своей сопернице. И здесь уже она воистину страдает - неприкрыто, глубоко, правдиво, то в безумии бросаясь на священника и расталкивая народ, то замыкаясь в глухом отчаянии одиночества. Она готова растерзать разлучницу или в один миг покончить с воспоминаниями о муже, которого теперь презирает так же сильно, как раньше любила. И если, к примеру, Вивьен Ли в уильямовской же пьесе 'Трамвай 'Желание'' исполняет свою роль на пределе нервного срыва, и видно, как это тяжко ей дается, то Маньяни изображает подобные чувства почти не напрягаясь, как будто это и есть ее истинная стихия, ее 'органика', она словно предназначена для таких ролей. Но актриса может играть и неожиданно по-другому. Пробужденная к жизни странным человеком - 'клоуном с телом ее мужа', его гротескными двойником, Маньяни словно преображается: в ее игре вдруг появляется неожиданная легкость и кокетство, мягкость и открытость чувствам - теперь она становится почти красавицей. Героиня как бы заново рождается и в своем материнстве, вновь обретая любовь дочери. И теперь актриса поражает зрителя незаурядным комедийным талантом. Вместе с Бертом Ланкастером они с такой виртуозностью исполняют комические сцены, как будто играют в четыре руки на стареньком пианино Серафины. И становится предельно ясным, почему Теннеси Уильямс создал эту роль для Анны Маньяни. Именно эта актриса обладала талантом воплотить миф о пробуждении женской души, заложенный драматургом в основу пьесы. Именно Маньяни смогла показать женскую природу во всей ее полноте и многогранности, соединив в себе черты матери, жены, любовницы. В ней есть открытость простолюдинки и достоинство баронессы. Но это не чистая духовность евангельской Марии, а жизненная стихия Марфы. Ее даже можно сравнить с той волчицей, что вскормила своим молоком Ромула и Рема. Недаром итальянцы называли свою любимицу 'матерью Рима'. И знак татуированной розы, проходящий сквозным мотивам через весь фильм, вдруг оказывается 'визитной карточкой' самой Маньяни. Она и есть то соединение любви и страсти, духовного и плотского, что так волновало Уильямса, являясь рефреном всего его творчества. А может, она и была для него воплощением того, что принято называть Вечной Женственностью? Кто знает...кто знает...