Ночной буйвол

Я не любительница писать рецензии, но прочитав другие, мне очень захотелось написать свою. Книгу, к сожалению, не читала, так что, все мысли только от фильма. Краткое содержание: Психический больной Грегорио кончает с собой и оставляет маленькую коробку с отрывками лирики и фотографиями своему давнему другу Мануэлю. Выясняется, что Мануэль крутит роман с подружкой Грегорио и лишает ее девственности, а также с сестрой того же Грегорио, которая была даже беременна от него. Появляется и третья пассия, роль которой в этой истории не совсем ясна. И вот тут начинается самое интересное - по другим отзывам Мануэлю мстит Грегорио после смерти, а по моему Мануэлю мстят все, кому он изменил. Хороший, добрый и услужливый Мануэль имеет один но главный порок - из за любви он может предать и друга и любимую женщину. Он наркоман - наркоман любви, ему не хватает того, что любит и что он сам любим, ему хочется больше, ему хочется все и вся и за это он платит тюрьмой, в котором он попадает преданный теми же кому он изменил. После первого просмотра мне показалось, что фильм немного порнографичен, но после второго просмотра поняла - как же показать наркомана любви без секса. Луна в этом фильме великолепен. Он страстно рисует неудовлетворенного в отношениях человека, для которого все женщины типа марихуаны, только Таниа (а не Таня)- опиум. Не говорю уже о том чудесном перевоплощении 17-летнего юнца с открытым лбом в угрюмого мужчину, который осознает свои ошибки, но ничего с собой поделать не может. Советую смотреть фильм в одиночестве и поздно ночью, чтобы неловкость ситуации и слишком откровенные сцены не затмили драматизм ситуацию 10 из 10

Молодой и привлекательный мексиканец Мануэль с взором горящим и телом дрожащим, но не от страха, а от распирающей его сексуальной жажды ввиду чего Мануэль неоднократно имел наглость переспать с возлюбленной своего единственного друга Грегорио, после трагической смерти последнего путем неласкового суицида, и к тому же страдавшего шизофренией и разнообразными психопатическими маниями, сложившимися в комплекс, начинает разбирать его дневниковые записи и фотографии. Мануэлю суждено будет увидеть своего скончавшегося приятеля с совершенно иной и непривычной стороны. Впервые широко представленный в рамках престижного кинофестиваля независимого кино 'Сандэнс' в 2007 году и отмеченный номинацией на Гран-при в категории 'Мировое кино', режиссерский дебют молодого и перспективного венесуэльского постановщика, сценариста и продюсера Хорхе Эрнандеза, фильм 'Ночной буйвол' является довольно точной по духу и близкой по семантическому смыслу экранизацией одноименного романа небезызвестного Гильермо Арриаги, автора 'Суки-любви', '21 грамма' и 'Вавилона' Иньярриту. Экранизацией, которой, в отличии от картин Иньярриту, не была изначально уготована судьба культового или хотя бы по-настоящему известного даже в узких кругах кинопроекта, несмотря на ряд очевидных недостатков и не менее очевидных достоинств фильма, касающихся в первую очередь его извращенной искренности в рассказе истории любви/ненависти/страсти главных героев, неподдельного драматизма и натурализма Эроса и Танатоса, достигающего в определенные свои моменты пика тотальных аберраций и патологической болезненности вкупе с ненарочитой неряшливой чернушностью, которая всего лишь есть суть правды жизни и лжи смерти. Мыльнооперная фальшивость и спекуляционная искусственность в картине доведены до минимума; утрированной фетишизации Эрнандез себе не позволяет, хотя и не упускает лишней возможности пуститься во все тяжкие даже не софт-порно, а натурального орально-генитального порно, без томных вздохов и театрализованных поз, но зато с грубыми пенетрациями, фелляциями, анилингусами и кунилингусами, которые смакуются в лучшем духе Дамиано с Брассом, отчего зримая нить и без того не страдающего линейностью повествования начинает теряться, тонуть и захлебываться, показывая не столько душевные метания и духовные терзания, сколь своеобычные телесные лобызания. Найн мотиваций, зато ja-ja резких действий. Экранизацией, которая на поверку органично вписывается во все актуальные парадигмы современного латиноамериканского и испаноязычного кинематографа, но при этом нисколько не претендует на новаторское видение искусства, поскольку дебют Эрнандеза с точки зрения режиссерского наполнения, стилистики и прочей синематической семантики, кажется сырым, шероховатым и в определенные моменты, на уровне даже сюжетных ходов и режиссерских находок, вторичным, эдаким рефреном, хотя и без излишней навязчивости и раздражения повторяющим вслед за Алехандро Гонсалесом Иньярриту и ранними Аменабаром времен 'И твою маму тоже...' с Альмодоваром времен 'Матадора', 'Закона желания' и 'Свяжи меня!'. Впрочем, за этими кинематографическими рефренами, множественными и видимыми на поверхности ленты, на ее грубой лоскутной ткани аллюзиями и отсылками таки проглядывает собственно зарождающийся стиль Эрнандеза - мрачный, маскулинный, полный откровений и оменов, вступающий в полемику с вышеназванными режиссерами, основной темой творчества которых являлась и является поныне, пускай и в глубоко видоизмененном виде, страсть, сметающая все условности и преграды пассионарность не гумилевского, но бодлеровского типа, превращающая индивидуумов в овечек, послушно идущих на заклание. Власть подчинения собственным инстинктам, которым герои не сумели противостоять, а потому обрекли себя на медленное и мучительное умирание, отравившись кактусами зла в преисполненной лишь вселенского одиночества мексиканской пустыне, метафорично отразившей саму жизнь что слабовольного Мануэля, который, впрочем, горазд и нож в спину ткнуть любимому другу, что психопатического Грегорио, для которого любовь была единственным спасением от сумасшествия и смерти. По Эрнандезу, тривиально выходит, что любовь по-прежнему сука, и чтобы ее с успехом перебороть надо быть самому таким же. А иначе - петля на шею, горсть таблеток или прыжок вниз, ибо такая любовь окрылить не способна. Никого и никогда, даже бешеного буйвола, коими являлись и Мануэль, и Грегорио, и которым не терпелось дождаться столь желанной случки. 8 из 10

Впервые широко представленный в рамках престижного кинофестиваля независимого кино «Сандэнс» в 2007 году и отмеченный номинацией на Гран-при в категории «Мировое кино», режиссерский дебют молодого и перспективного венесуэльского постановщика, сценариста и продюсера Хорхе Эрнандеза, фильм «Ночной буйвол» является довольно точной по духу и близкой по семантическому смыслу экранизацией одноименного романа небезызвестного Гильермо Арриаги, автора «Суки-любви», «21 грамма» и «Вавилона» Иньярриту. Экранизацией, которой, в отличии от картин Иньярриту, не была изначально уготована судьба культового или хотя бы по-настоящему известного даже в узких кругах кинопроекта, несмотря на ряд очевидных недостатков и не менее очевидных достоинств фильма, касающихся в первую очередь его извращенной искренности в рассказе истории любви/ненависти/страсти главных героев, неподдельного драматизма и натурализма Эроса и Танатоса, достигающего в определенные свои моменты пика тотальных аберраций и патологической болезненности вкупе с ненарочитой неряшливой чернушностью, которая всего лишь есть суть сермяжной правды жизни и лжи эвтаназийной в своей суицидальной спасительности смерти. Мыльнооперная фальшивость и спекуляционная искусственность в картине доведены до минимума; утрированной фетишизации Эрнандез себе не позволяет, хотя и не упускает лишней возможности пуститься во все тяжкие даже не софт-порно, а натурального орально-генитального порно, без томных вздохов и театрализованных поз, но зато с грубыми пенетрациями, фелляциями, анилингусами и кунилингусами, которые смакуются в лучшем духе Дамиано с Брассом, отчего зримая нить и без того не страдающего линейностью повествования начинает теряться, тонуть и захлебываться, показывая не столько душевные метания и духовные терзания, сколь своеобычные телесные лобызания. Найн мотиваций, зато ja-ja резких действий. Экранизацией, которая на поверку органично вписывается во все актуальные парадигмы современного латиноамериканского и испаноязычного кинематографа, но при этом нисколько не претендует на новаторское видение искусства, поскольку дебют Эрнандеза с точки зрения режиссерского наполнения, стилистики и прочей синематической семантики, кажется сырым, шероховатым и в определенные моменты, на уровне даже сюжетных ходов и режиссерских находок, вторичным, эдаким рефреном, хотя и без излишней навязчивости и раздражения повторяющим вслед за Алехандро Гонсалесом Иньярриту и ранними Аменабаром времен «И твою маму тоже…» с Альмодоваром времен «Матадора», «Закона желания» и «Свяжи меня!». Впрочем, за этими кинематографическими рефренами, множественными и видимыми на поверхности ленты, на ее грубой лоскутной ткани аллюзиями и отсылками таки проглядывает собственно зарождающийся стиль Эрнандеза — мрачный, маскулинный, полный откровений и оменов, вступающий в полемику с вышеназванными режиссерами, основной темой творчества которых являлась и является поныне, пускай и в глубоко видоизмененном виде, страсть, сметающая все условности и преграды пассионарность не гумилевского, но бодлеровского типа, превращающая индивидуумов в овечек, послушно идущих на заклание. Власть подчинения собственным инстинктам, которым герои не сумели противостоять, а потому обрекли себя на медленное и мучительное умирание, отравившись кактусами зла в преисполненной лишь вселенского одиночества мексиканской пустыне, метафорично отразившей саму жизнь что слабовольного Мануэля, который, впрочем, горазд и нож в спину ткнуть любимому другу, что психопатического Грегорио, для которого любовь была единственным спасением от сумасшествия и смерти. По Эрнандезу, тривиально выходит, что любовь по-прежнему сука, и чтобы ее с успехом перебороть надо быть самому таким же. А иначе — петля на шею, горсть таблеток или прыжок вниз, ибо такая любовь окрылить не способна. Никого и никогда, даже бешеного буйвола, коими являлись и Мануэль, и Грегорио, и которым не терпелось дождаться столь желанной случки.