Путь Каттера

Этот фильм – не только трагическая история двух друзей, но и наглядная демонстрация того, во что, порой, превращается человек, переживший на себе ужасы войны. Огромный кусок злобы поселяется в сердце военного ветерана Алекса Каттера, который, - такое ощущение, - потерял на войне не только левую часть тела, но и все человеческое: когда лучший друг, в исполнении как всегда пацифистски настроенного во всем Джеффа Бриджеса, сообщает ему о том, что видел, как кто-то ночью, похожий на местного миллиардера, избавлялся в проулке от трупа молоденькой девушки, сбрасывая ее в помойку, он, зная, что богатей наверняка останется не пойманным, решает самолично наказать убийцу. В способах - выбор не стоит: Каттер никого убивать не собирается, но упрятать могущественного нефтяного магната за решетку – такого шанса герой Джона Херда упустить не может. Однако любопытной представляется несколько история с шантажом, придуманная им в качестве неоспоримого доказательства вины подозреваемого, сколько сама ситуация, в которой истинный свидетель преступления останется абсолютно равнодушным к происходящему, в то время как, опирающийся исключительно на чужие слова, вымогатель, предпримет просто таки рьяные попытки к осуществлению своей цели. Противопоставление характеров двух друзей в картине настолько очевидно, что сразу становится понятно – сюжетный замес здесь всего лишь повод к действию, не иначе как попытка отыграться в лице миллиардера на всем окружающем обществе, виновном, как, видимо, считает Каттер, в его инвалидности. То есть создается устойчивое впечатление, что не езди Каттер на эту проклятую войну, или вернись хотя бы на крайняк физически невредимым, то и история с убийством уличной проститутки обошла бы его стороной – вот не заинтересовала бы она его нисколечко. Но когда в душе Ад и хочется кричать, царапаться и лязгать зубами – противник всегда найдется: с кем воевать уже не суть важно – главное, чтоб воевать. 7 из 10

Я сидел у окна в переполненном зале… И дожидался, блин, своего кофе и ломтиков моцареллы в панировке (я люблю моцареллу, обжаренную в панировке) и, дожидаясь, смотрел сквозь извивы сигаретного дыма на экран, по которому двигались фигуры с шевелящимися губами, что придавало грошово-элегантную атмосферу богемной интеллектуальности шумному кафе, где все равно ж ничего не слышно, так что искусство для искусства, чистое созерцание, торжество феноменологии, добро пожаловать! Мы любую свинью тут запанируем обстановочкой атмосферной в обреченного эстета, когда на улице хлад и мрак! Сколько угодно бубните, выкрикивайте, гогочите, козыряйте перед шестерками какими-то мураками, а сейчас в соседнем зале еще пройдет поэтическое чтение, ку-ульту-ура… На экране тоже хлад и мрак, в серой полутени безмолвно приоткрывают рты, как рыбы за стеклом аквариума, люди с унылыми застывшими лицами. Это нуар. Я не люблю нуары. Помнится, один неглупый автор писал в 50-ые, что американцы сводят человека психологического к сумме социальных действий, бэкграунд которых гадателен, если вообще есть. Ухвачено точно. То ли дело нео-нуар, который, например, снимали в Америке европейцы, свалившие подальше от победившего социализма, – Полански или Иван Пассер. Да, пассеровский «Путь Каттера». Каттер – желчный инвалид, эдакий огрызок человека, или, скорее, мира, которого больше нет. Он узнал от своего друга-жиголо Боуна, что тот будто видел, как нефтяной магнат Корд выбрасывает в помойку девушку со свернутой шеей. И, насмотревшись, вероятно, всяких джалло, где на каждом шагу маньяки режут девок в уединенных закоулках, а расследованием занимается один из свидетелей, калека начинает настаивать. На чем может настаивать болтливый желчный инвалид, неуместно-начитанный для своей трактирной среды, как не на том, что все на свете можно объяснить милостью Божьей, кроме снаряда, лишившего его руки, ноги и глаза, а значит, всякая теодицея летит к свиньям собачьим вместе с Истиной, Добром и Красотой и на этой гнусной планетке без Бога и смысла, в эти циничные восьмидесятые богатые мерзавцы безнаказанно насилуют и убивают молоденьких девушек, если, конечно, не вмешивается герой. Проблема в том, что, кажется, даже двух таких человек, как суетливый похабничающий огрызок Каттер и полунищий плейбоистый Боун, не хватит, чтобы составить хотя бы одного героя на белом коне. Вообще то, что Каттер канает под сумасшедшего и его реплики нарочито-невнятны для окружающих, и то, что Боун видел лишь некий силуэт во тьме - как весть о тайной правде, уже исподволь внушает ощущение чего-то хорошо знакомого. Неслучайно Каттер представил Боуну своих товарищей по выпивке как Розенкранца и Гильденстерна. Итак, североамериканский Гамлет разыгрывает пьесу «Мышеловка» в ресторане Корда, громко описывая в смачных подробностях то, как произошло убийство. Энд джастис фор ол! Но, насколько мы помним шекспировскую трагедию, первыми жертвами справедливости оказываются относительно невиновные – Полоний, Офелия, те же Розенкранц и Гильденстерн. Во избежание спойлера не будем сопоставлять концовку трагедии с концовкой фильма. Если, по словам другого неглупого человека, «Гамлет» - пьеса о том, как Гамлет не убивает Клавдия, то фильм Ивана Пассера – это фильм о трусости, безразличии, апатии, подлости, где на первый план выдвигается не вопрос, истинный ли убийца - влиятельный старец Корд, а вопрос, готовы ли Боун и другие люди, связанные с Каттером, готов ли сам Каттер хотя бы попытаться противостоять весьма вероятному и весьма могущественному злу. И, конечно, в фильме Пассера, покинувшего Чехию после советской оккупации 68-ого года, война, искалечившая Каттера, - это не подразумеваемая вьетнамская, это растоптанная ногами майора Пражская весна. Для Кундеры, для Пассера, Формана и других эмигрантов значимым было решение: продолжать дон-кихотскую борьбу или, примирившись с поражением, наплевать на историческое злодеяние, совершенное одними сильными при попустительстве других сильных – сильные всегда в сговоре. Но моцареллу мне все-таки принесли, а в соседнем зале началось поэтическое чтение. И юнцы в футболках с палачом Че Геварой смотрели свой эстетный нуар, и гундосый прихлебатель поэт еле выпутывался из собственного никчемного словогромождения «для немногих» - что угодно! обязательно в панировке! - к удовольствию малолетних леваков из «Циолковского», исходящих беньяминами, хабермасами и прочими оригами. И в самом деле – разве не наплевать? 9 из 10