Элемент преступления

Жизнь прекрасна во все времена, но только тогда, когда она полна и смысла, и тепла. А если ничего из этого у человека нет, то такое существование роднит его с больным, пораженным гангреной. Ампутация конечности – спасение, а смерть – полное избавление. Но смерть бывает разной, мученик будет освобожден лишь острым ножом или меткой пулей. Такой конец, по-своему счастливый, может быть интересен кому угодно, но только не Ларсу фон Триеру. Датский мизантроп от кинематографа как никто любит отправлять своих героев в пыточную камеру, из которой не выбраться живым. Однажды он дойдет до уничтожения целой планеты. Раз уж ее населению больше незачем жить, то лучше отдаться великолепию смерти. А истоки эстетствующего цинизма отнюдь не в накопившейся усталости режиссера и его склонности к депрессии. Для фон Триера и в ранние годы творчества спокойная жизнь не представляла интереса. Совсем другое дело, когда в неизвестном уголке Европы царит полная анархия, разрастающийся хаос и повсеместное запустение. Людей сближает только всеобщий упадок, они отвыкли от света, смирились со зловонным запахом смерти и жаждут лишь одного – разрушения. Неотвратимая гибель для них благословенна, но спасительный миг все не наступает, и значит, пытки будут продолжаться. Далеко не случайно привратник триерской преисподней носит фамилию Фишер. Он и в самом деле ловит рыбу, только не живую, а мертвую. Для этого процесса не понадобится удочка или сети, добыча сама плавает кверху брюхом. Много дохлятины перебирает полицейский Фишер, но цель по имени Гарри Грей пока недоступна. Сноровистый детектив долго отсутствовал, он отвык от рутинного процесса. В его памяти почти не осталось родных лиц, и даже бывший учитель Осборн – ныне лишь впадающий в маразм старик. Тонущий в красноватом сумраке город отмечен серией убийств девочек, продававших лотерейные билеты. Старое дело рано оказалось в архиве, а выйти на след убийцы можно лишь слившись с ним в одну личность. Именно такой необычный способ расследования подробно описан в книге Осборна, ставшей единственным надежным напарником «рыбака». Пессимистичный циник, которого не выносят все, и начальник полиции в первую очередь, становится новым выразителем теории разрушения. С маниакальным упорством постановщик избегает называть страну, захлебывающуюся в крови, грязи и мутных водах. У Ларса фон Триера вышла инфернальная версия Амстердама или Венеции, где каналы вышли из своих берегов, унося на дно бренную цивилизацию. Издевательским рефреном звучат тут и там неуместно бравурные возгласы: «ведь мы же европейцы!» Да, именно европейцы, режиссер не видит смысла в каком-либо географическом дроблении, если глобально все поражены одним и тем же вирусом ментального распада. В картине датского философа смерти начисто отсутствуют какие-либо свидетельства развития прогресса, даже отважный детектив передвигается на изувеченном «Жуке». Повсеместный хаос крошит остатки некогда славной людской цивилизации с пугающей неотвратимостью. Здесь не бывает естественного освещения, люди толком не спят, кругом лишь тусклый свет грязных фонарей и невиданный пир смерти. Она не щадит никого, тонущие в сточных водах горделивые лошади символизируют низшую точку европейского упадка. Хуже быть просто не может, метафизический крах сравним лишь с моральным – чьим олицетворением и является детектив Фишер, отождествляющий себя с убийцей Греем. Все-таки есть как минимум одно важное отличие раннего фон Триера от самого себя нынешнего. В картине «Элемент преступления» явственно читаются следы режиссерского уважения к работам Роба-Грийе и Ланга. Структурировано созданная геенна огненная еще хранит в своих душных недрах робкие остатки надежды. С грохотом разбиваются стекла, осатаневшие герои стреляют куда-то в небо – никто не хочет смиряться с мыслью о неотвратимости смерти. Тем более такой - мучительной, долгой, ржавыми когтями раздирающей рассудок в лоскуты. Маньяк Гарри Грей, презревший абсолютно все нормы морали, уродующий уже мертвые девичьи тела, концентрирует в себе европейское зло, набравшее критическую массу. Фон Триер устроил страшный суд гораздо раньше, чем были готовы к нему люди, и поэтому датчанин выбрал для своей картины тусклую желто-красную палитру. Это цвета очищающего пламени, которое вот-вот возгорится над уходящей под воду Европой. Расследование Фишера, его попытки идентифицировать себя с убийцей – мытарства самого фон Триера, не отделяющего себя от экранной вакханалии собственного изобретения. Белый костюм детектива, который он привез из Каира, стал последним маяком чистоты обреченного мира. Фишер не брезгует в своем наряде возиться в мусорных кучах, значит, и катарсис он обретет раньше остальных. Ребусы «Элемента преступления» лишь на первый взгляд кажутся неразрешимыми, а в действительности фон Триер отнюдь не злоупотребляет мистификацией. Реплика начальника полиции отражает режиссерскую сущность настолько четко, что дополнительных пояснений не требуется. «Я ухватил мир за яйца, раз и навсегда». В этих словах весь фон Триер, каков он есть, за что одни его боготворят, а другие готовы его смешать с его же собственным дерьмом. Дебютная полнометражная лента убедительно доказала справедливость утверждения, что мир оказался просто не готов к триумфу мизантропии скандинавского производства. Приз Каннского кинофестиваля за технические средства стал следствием европейской капитуляции. Компетентному жюри уже в восьмидесятых годах нечем было ответить на справедливое изображение Европы как рассадника грязи, порока и нечистот. «Рыбалка» Фишера – фон Триера принесла хороший улов, но жажду разрушения не утолить номинациями и призами, она требует нового приложения. Этим виртуоз кинематографического цинизма и занимался следующие тридцать лет, а начало выродилось из вполне заурядной книжонки по криминалистике с лаконичным названием «Элемент преступления».

Далеко не всегда постмодернистское произведение хочется назвать искусством, равно как 'картиной' трудно считать собранный пазл, пусть он даже висит на стене в красивой рамке. Ларс фон Триер – конечно, постмодернист, но из массы коллег его выделяет потрясающее эстетическое чутьё и тонкое, порой на самой грани восприятия, мрачное чувство юмора. Эти два личных качества – молот и наковальня, при помощи которых режиссёр куёт своё кино. Триер – возможно, самый известный, и в то же время один из самых тонких провокаторов в современном кино. Он, думается мне, прослыл режиссёром-интеллектуалом отнюдь не за свой собственный интеллект, а за то, что напрягает мозги зрителю. Притом, сам он, может быть, и умён, но уж точно совсем не мыслитель. Если смотреть его фильмы так, как мы привыкли смотреть кино, легко принять Триера, постоянно говорящего общие вещи, этаким Captain Obvious от кинематографа. Однако его произведения, будучи наполненными самыми разными персонажами, на поверку оказываются совсем не про людей. За серьёзными лицами, пафосными словами и удивительными декорациями (если говорить о раннем и позднем периодах его творчества), за нарочито неаккуратным монтажом, трясущейся камерой и шумной картинкой (в его творчестве в рамках манифеста Догмы-95) – за всем этим неизменно проглядывает обаятельная чеширская усмешка режиссёра... а кое-где и его знаменитая татуировка на пальцах правой руки. Триер снимает кино про восприятие, про отношение, про точку зрения. Наконец, про кино. Пожалуй, первая полнометражная картина Триера «Элемент преступления» демонстрирует вышесказанное в максимально прозрачной манере. Сюжет банален и, в общем-то, совершенно и не имеет значения. Преступление, наказание, одержимость, тонкая грань между нормальностью и безумием – это для режиссёра ужасно скучно, и именно про эту смертную скуку он делает фильм. Визуальная составляющая – этот тусклый свет, эти отражения, навязчивая символика – не подчёркивает, как это обычно бывает, психологическое состояние героя, а совершенно его перечёркивает. Зрителю, вслед за режиссёром, становится абсолютно наплевать на господина Фишера, его оставленную в Каире жену и его мигрень – мы завороженно наблюдаем светотень, слушаем шум непрекращающегося дождя и больше сочувствуем безвинно убитой лошади, чем малолетним жертвам маньяка. В этом – первое преступление Триера против классического кинематографа. Второй (и, на первый взгляд, главный) смысловой пласт фильма – гниение Европы, которая, заливаемая беспрерывными дождями, уже много лет не видела солнца. Европа освещена исключительно уличными фонарями и настольными лампами, а населена умалишёнными, извращенцами и карьеристами. По сравнению с этим далёкий Каир, откуда, к слову, главный герой уехал, как только возникла угроза быть занесённым песком, кажется настоящим раем. Но если не погружаться в атмосферу, а присмотреться к деталям, можно заметить, что тема распада общества – не более чем насмешка над жанровым кино. Когда главный герой почти прямым текстом говорит за кадром о мерзостях Европы, а концентрация в кадре неприятного, нелогичного и больного просто зашкаливает, нам остаётся либо в ужасе бежать натирать верёвку мылом, либо снисходительно усмехнуться нарочитой, искусственной мрачности киножанра нуар, гипертрофированной образности фильмов Тарковского, наследие которого Триер так старательно цитирует, и вообще нагнетанию атмосферы как комплексу художественных приёмов. И это – второе преступление Триера против классического кинематографа. Он намеренно и демонстративно ломает традиционное кино, но повествует зрителю об этой поломке традиционным киноязыком. «Смотрите – всё сделано по канонам, но почему-то не работает. В чём проблема? Это режиссёр бездарен, зритель глуп или канон убог?» В какой-то статье про Триера я читал, что в «Элементе преступления» очень много автора, что он ассоциирует себя с запутавшимся главным героем. С первым утверждением согласен, этот фильм – своего рода кинематографический манифест режиссёра, описывающий его творческий метод, от которого тот, лукавый, на самом деле ни на шаг не отступил, даже приняв другой манифест: «Догма-95». Но то, что режиссёр – это горемычный полицейский Фишер, я совершенно не согласен. Ларс фон Триер – это толстый психотерапевт, погрузивший героя в начале фильма в гипнотический сон, чтобы тот рассказал ему всю правду о своих злоключениях. Это Ларса фон Триера Фишер умоляет в конце «Я хочу проснуться! Вы там?». Но Триер не там. Он оставил своих героев доживать жалкую жизнь в этом поломанном кино, а зрителя – размышлять над тем, что он сейчас увидел: сложный авторский фильм с философским подтекстом, очередной красиво упакованный ширпотреб или невнятную артхаусную тягомотину. А для меня «Элемент преступления» ценен в первую очередь тем, что, совершенно профанируя художественный язык кинематографа, этот фильм позволяет взглянуть на него со стороны и подумать, как же, в конце концов, нам, потребителям, отделять зёрна от плевел.

Умалишенный старик стреляет из окна, пытаясь попасть в неведомого врага, спустя некоторое время герой повторяет его действие с точностью до кадра. Цикличность, или скорее зацикленность - основополагающие атрибуты сюрреалистичного кинематографа. И я, как будто проникаю в эту Европу, испытывая чувство сильнейшего дежавю, понимаю, что 2 года назад во время первого просмотра я испытывал точно такие же эмоции, что и сейчас. Фильм как будто проник в меня, смог погрузить в эту тягучую вязкую атмосферу и проиллюстрировать на мне, всю ту магию, которую этот фильм источает. Я снова ощущаю внутренний дискомфорт, неуютность комнаты, снова переставляю вещи, пытаясь создать комфортную атмосферу и снова чувство неудовлетворенности результатом. С этим давящим ощущением неполноценности, незаконченности, с навязчивой идеей о порядке, я смотрю фильм, он начинает меня утомлять, я смотрю на часы, с каждой минутой все больше и больше погружаюсь в это полусонное состояние, пытаясь понять что же с этим, на первый взгляд, идеальным фильмом не так. Выглядит он шикарно, вся эта деконструкция чисто американского нуараного жанра выглядит как очень синефильский взгляд человека, который в тоже время как бы насмехается над всей этой нарочитой серьёзности, в тоже время, не отступая от неё ни на шаг. Меня всегда потрясало в Триере его уникальное чувство юмора, потому что никогда непонятно шутит он или нет. Секс с машиной, точнее с девушкой на ней – просто красивая сцена, недопонятый мной эпизод, или насмешка над типичным женским персонажем в кино, который служит просто вещью для удовлетворения мужских потребностей. Мертвые лошади – оммаж или издевательство над Тарковским, просто очередной эпатажный выпад? Что кроется за всем этим фильмом, попытка воссоздать жанр через призму авторского видения, попытка скопировать другого режиссера, практика в работе с камерой и с созданием атмосферы без попытки внесения внутрь смысла, никогда никто этого не узнает. Общее настроение фильма – очередная загадка великого режиссера. Но самое удивительное во всем этом, что копаться и анализировать это хочется. Например, что значит вода в фильме? Мы вместе с героем путешествуем по обрывкам памяти, или это уже туннель в чистилище, а то и вовсе в ад. Сны, реальность, гипноз, самоопределение, внутреннее я и борьба с самим собой, количество трактовок просто потрясает. Но в тоже время не могу я остановиться ни на одной из них, я чувствую себя, как и два года назад, очень глупым человеком, который ощущает себя знатоком кино не для всех, но почти после каждого фильма Триера теряется в догадках, что же здесь не так, почему я не понимаю конец, есть ли тут глубинная подоплека, или все слишком очевидно. Бесконечное смятение, чувство не комфорта – все это ощущается не только в атмосфере, а в самом послевкусии. Ты осознаешь как мало ты знаешь всего в мире, раз, даже после почти 2000 фильмов не можешь полностью понять концовку фильма с этими прыжками в воду и идентификацией личности маньяка. Но все-таки, немного походив и обдумав увиденное я пришел к следующему. Если отойти от концепта просто красивого сюрреализма, а копнуть чуть глубже, то мы видим очень банальную и глуповатую критику Европы с ее 'загнивающими' ценностями, но мне кажется, что дело тут не только в них. В большей степени – это кино о лени, о нежелании меняться. Человек – существо, которое, как и любое другое животное, подстроиться под любые обстоятельства. И, наверное, вода здесь – такой, в глобальном смысле, камень преткновения, который как бы демонстрирует деградацию человечества, неспособного ничего изменить и нежелающего это делать. Поддаться стихии, чтобы природа снова стала владычицей Земли. Как в повести Стругацких Беспокойство, когда люди просто лежат в своих кроватях и спят, в то время, как их город уходит под воду. Люди в Элементе преступления лишь паразиты, живущие на достижениях предыдущих поколений, перед нами истинный закат цивилизации. В одной из сцен говорилось, что этот самый элемент преступления кроется не в обществе, а в человеке. И да, именно с одного человека, не могущего совладать с самим собой, начинается крах людской, развал всего. Мы люди, достигнувшие вершины технологий, способные летать в космос, сдались под натиском собственной лени, где, как у тех же Стругацких – потребление и поиск эгоистичного счастья для себя одного, способствовало разложению самой сути жизни. Мы видим в фильме гиперболизированный и ужасный конец света. Все это кажется просто кошмарным сном, но в Каир, как мы понимаем, вернуться нельзя, мы навсегда застряли в Европе. П. С. Интересно, что Каир у меня ассоциируется с Лавкрафтом, у которого человечество тоже стояло на грани гибели П. П. С. И насчет прыжка - я думаю, что это символическое приближение к тому самому концу, не хватает всего чуть-чуть, чтобы полностью погрузиться в эту манящую воду. Чуть-чуть... 9 из 10

Мистеру Фишеру нелегко определиться с собственным местоположением. То ли он в Египте, то ли в кресле перед врачом-гипнотизёром, то ли подплывает на лодке к неприметному домику его учителя Озборна, опоясанному мутными каналами, в этом вымершем затопленном городе, где вода, кажется, повсюду… вода, как переход в бессознательное, как одеяло для беспокойно-отчётливого сна человека, утратившего понятие о добре и зле. Детектив Фишер охотится за Гарри Греем. В своей работе он использует метод Озборна, согласно которому сыщику нужно на какое-то время перевоплотиться в преступника, идя по его следу, делать то же, что он – в момент, когда происходили раскрываемые зверства. Конечно, подобные эксперименты со своей психикой довольно рискованны, но Фишер словно одержим какой-то высшей целью – он профессионал, ему нужно поймать убийцу, он должен обезвредить Гарри Грея. Отношения с девушкой-китаянкой лёгкого поведения, совместная работа с Крамером – непосредственным начальником, за собой всюду таскающего подмогу из вооружённых солдат с военной техникой и вертолётом; группа экстремалов, готовящихся к «нырку» – прыжку в пропасть со строительного крана с обвязанными тросом ногами, сотрудники правопорядка, намеренные пресечь забавы нарушителей спокойствия… Огонь, разгоревшийся где-то внизу, на берегах крупного водоёма, золотисто-чёрная ночь в грязной, влажной Европе. Подходящее место для нового убийства. Он просит звать его именно так. Гарри Грей – его второе «я», его суть, его природа. Сквозь тёмное водянистое пространство приходится пробираться на ощупь в самую сердцевину зла, стремясь к окончательному самопознанию. Окружающий мир погряз в насилии и разврате, безумии и нищете, свидетельства о полном его разложении на каждом шагу, и поэтому всё, что остаётся Фишеру, это постараться поймать хотя бы этого маньяка, который убивает маленьких девочек, продающих лотерейные билеты. И, надо отдать ему должное, мистер Фишер трудится не покладая рук, он предан своему делу, и ему открываются новые детали происходящего. Вместе с тем, ломящая мигрень, душевные терзания, неуёмность китаянки Ким, – в решающий момент помех становится слишком много. Зато мистер Фишер близок к Гарри Грею как никогда, причудливая карта убийств практически завершена… Для структуры «Элемента преступления» есть несколько предпосылок, психологических аксиом. Всеобщий упадок, выраженный раскинувшейся на сотни метров вдоль реки полыхающей мусорной свалкой; принятие зла в мире и того факта, что его корни лежат внутри человека, то есть изначальное чувство вины – в случае детектива Фишера повлекшее бегство из Каира и нашедшего по прибытии ещё более жуткую картину убийств в чуждой, сырой, размытой водами забвения Европе. Попытка постичь природу зла, оставаясь честным копом; перевоплотиться в маньяка, следуя инструкциям Озборна. Подобные депрессивные моральные установки определяют общий фон и жанр этого фильма, экзистенциального триллера, трип-хоп кино в грязно-чёрных тонах. Авторское остроумие, виртуозные длинные планы, редкие тёплые оттенки, контрастирующие с общей унылой цветовой гаммой и тем добавляющие объём отстранённо-сюрреалистичному визуальному ряду. Поставить себя на место «преступного элемента», поиск такого элемента в индивидуальности, а не в общественных массах, обстоятельствах, самих по себе ровным счётом ничего не значащих, способность принять ответственность, перспектива стать жертвой во имя чьего-либо спасения – эти благородные догматы, свойственные дальнейшему творчеству режиссёра, с большей или меньшей подробностью затронуты в этом внешне мрачном, а внутренне до цинизма безысходном путешествии к безднам человеческой греховности. 8 из 10

Дебютный фильм Ларса фон Триера и первый в трилогии 'Европа'. Фильм сам по себе является произведением искусства. В нем ледяная эстетика вырождения, упадка. Европа, которая захлебнулась в своих же сточных водах, вечной ночи и грязи. Фильм вводит в транс, делая акцент на ваше подсознание. Он гипнотизирует. В постмодернистском стиле оставляет неизгладимое впечатление. Словно туманный сон, который будет преследовать ваши мысли еще долгое время. Не картинкой, но восприятием этой картинки. Сон нечеток и с оттенком ржавчины. Поэтому хочется побыстрее избавиться от него, отмахнувшись рукой, но вы не можете. Вам очень трудно проснуться, когда вы в страшном сне. Мрачный и наполненный мистическими, порой даже мифологичными, деталями. Впервые за несколько десятилетий датский фильм был отобран для конкурсного показа в Каннах. Он был прорывом не только для датского кино, но и для европейского в целом. В начале восьмидесятых слово 'эстетика' употребляли с крайней осторожностью. Многие считали, что нельзя воспринимать вещь только с этой стороны, позабыв о содержании. Опять-таки вспоминая, к чему это привело нацистов. Зная неравнодушное отношение Ларса к нацистам, общественность с опаской отнеслась и к этому фильму. Но молодое поколение увидело в нем себя, они разглядели все страхи, которые мучили их. Да и по сей день фильм можно смотреть без какой-либо неловкости или непонимания. Этот провокатор, конечно, никак не мог не появиться в своем фильме, пускай и в маленьком эпизоде. Но зато каким он предстал! С насмешливо-ехидной улыбкой, на подтяжках и абсолютно лысый. И все это закономерно. Он часть фильма, а фильм - часть него. Фильм, безусловно, стал новаторским, а его автора наконец-то заметили. А эта апокалипсическая эстетика фильма будет еще долго прослеживаться в последующих работах 28-летнего гения. 'Очень важно, чтобы все существующее было описано, - говорит нам молодой режиссер и добавляет: - Даже эстетическое описание конца света нельзя скрывать, потому что оно продумано, сделано, оно существует, а все, что существует, должно быть показано'.

Сразу хочется сделать не большую оговорку. Я не явлюсь ярым фанатом Триера и не считаю его гением современного кинематографа. Но большинство его фильмов, нравятся. Нравится атмосфера, которую он создает: атмосфера наполненная отчаянием, человеческой жестокостью, меланхолией. Но во время просмотра его фильмов не отпускает чувство, что по ту сторону экрана, за тобой наблюдает уже староватый датчанин и зло улыбается, как-бы говоря: «а что если я сделаю картину ещё темнее, страшнее, удушливее?». Но фильм Элемент преступления (который является начальным в трилогии) снял двадцати восьмилетний режиссёр, и старым его назвать, никак не получается. И мне стало интересно, кто же на этот раз будет наблюдать за мной? Элемент преступления оказался каким-то особенным не похожим на предыдущие работы Триера. Первое, что бросается в глаза это цветопередача. Мы встречаем ржавую Европу. Мы встречаем её на полуразрушенных улочках, в обветшалых квартирах, в убожестве жизни и существования персонажей, что варятся в котле под названием Европа. Но не стоит забывать, что мы находимся в голове у полицейского находящегося под гипнозом. И это его воспоминания и его видение этой части света. Главный герой, Фишер, возвращается из Каира, что бы расследовать дело, связанное с серийными убийствами. Он стряхивает со своих штанин песок, оставшейся где-то далеко, и погружается в водоворот расследования. Но здесь, в Европе, повсюду вода. Вода мешает, вода становится препятствием. Что бы добраться до старого друга, герою приходится плыть на лодке. Архив (воспоминания) залит водой и на листах почти не осталась текста. В Каире у него была жена и твердь под ногами, а здесь мало тверди и остаётся только следовать за преступником Греем. Что бы поймать его, Фишер, ассоциирует себя с ним, пытается жить его жизнью, пытается мыслить, действовать как он. Ну а куда может довести такая одержимость, мне кажется, многие представляют. Конец печален, но закономерен. И что же мы получаем в конце, когда на экране появляется надпись «Режиссёр: Ларс фон Триер»? А получаем очень качественное авторское кино, а если учесть, что это дебют хочется аплодировать. Атмосфера, герои, диалоги – всё погружает тебя в Триеровскую Европу. Сюжет здесь вторичен (и детективная линия хоть и присутствует, решающей роли не играет), здесь важно место действия. Европа, которая выпотрошит тебя, лишит индивидуальности и оставит одного, забытого и без сил, чтобы продолжать борьбу. Хотя может не всё потеряно? Может просто зверьку, попавшему в ловушку, однажды удастся выбраться из западни? Будем надеется. Почему для Триера Европа, такая мрачная, тяжёлая, порочная, я этого не знаю. Да и не нужно мне это знать, что бы оценить этот фильм. А в конце хотелось бы заметить, что за экраном за мной наблюдал всё тот же престарелый датчанин с циничной улыбкой. Следующий на очереди «Эпидемия», второй фильм трилогии. 7 из 10