Дурацкое пари

Эта глубокая, тяжелая, сильная картина повествует о четырех друзьях, которые перед отправлением во Вьетнам заключают между собой и своими сослуживцами пари на деньги, что каждый из них приведет на прощальную вечеринку самую уродливую даму, которую только встретит. Выигрывает тот, чья девушка вне конкуренции по дурноте. Ривер Феникс играет одного из этих друзей и единственного, кто пришел живым с войны. С этого и начинается картина. Все остальное-это его воспоминание о том последнем дне, о его разговорах с друзьями и о девушке (Лили Палмер), которую он встретил в кафэ и привел на эту вечеринку, так как она была самой страшной девушкой из всех, кто ему попался. Фильм-это история одного дня, самого счастливого дня его жизни. Дня, за который герой Ривера прожил целую жизнь и набрался жизненного опыта, за который он действительно изменился благодаря любви к той, кого он планировал просто обсмеять. Очень трогательно и тонко сыграно именно становление отношений главных героев, их способность разглядеть и улучшить лучшие черты друг друга. Рекомендую смотреть фильм на английском с субтитрами, так как даже игра голосами в этой картине предел совершенства. Скажу сразу любителям военных картин, что самих военных действий в фильме нет.

Именно под таким названием я впервые увидела этот фильм в детстве. Не знала имен актеров, но спустя много лет все же смогла узнать. Помню, меня просто трясло от того, что я увидела. Эта земная, не киношная, любовь, сыгранная столь талантливо Лили и Ривером - наверное, такое и нужно показывать своим детям, чтобы воспитать их адекватно воспринимающими близкие отношения людьми. Глупое пари такое глупое, однако немало позабавили все же девушки, найденные приятелями. И они, и эти тату-пчелки, и кафе, и главные герои, и комизм с трагизмом - это как ваниль с кокосом, как черное с белым, как вино с сыром, это идеальное сочетание, мозаика, созданная подгонкой множества мелких деталей, декораций, музыки, слов, света, цвета... И это жизнь. Я люблю кино, похожее на жизнь. Такие юные, такие разные, случайно оказавшиеся вместе, чтобы уже на следующий день оказаться разлученными, возможно, навсегда. Настоящая трагедия в духе 60-ых и далеко не рядовая история любви. Возможно, этот фильм не из разряда маст-си, но я этому очень рада. Такие фильмы хочется хранить для себя, в себе, как самые сокровенные воспоминания о первой любви, о нечестных поступках, о раскаянии, искуплении, потерях и прощении. 10 из 10.

У Генри Миллера, кажется в «Плексусе» есть эпизод, где он посещает своего старого друга, живущего аскетом, и наблюдает полку с одной (или около того) книгой. Это наблюдение накрывает Миллера черным унынием. Для него его друг, вполне счастливый, читающий день вчерашний, перечитывающий век прошлый единственной книгой, живой труп. Для Миллера, дело не в поиске одного единственного произведения, отражающего тебя. Дело в самом поиске. Для меня все дело в встрече. Существует ли рецепт этих встреч… Разве можно запрограммировать встречу с любимым кино? Это как запрограммировать приход весны в город Новороссийск. Подготовиться к нему невозможно, если только держать сланцы по соседству с зимними сапогами, хотя этот внешний трюк мало убедителен для разбуженного организма, стремящегося всеми присосочками и поджелудочными железами пустить сок и сладко кончить от одного прикосновения теплого ветерка к коже. Естественные науки. Гуманитариям только и остается романтизировать их процессы, и с каждым новым десятилетием это все более сложная задача. Существуют ли киношные врачи? Те, которые смогут объяснить каким макаром тому или иному артисту удается взломать ваш химический код, находясь на расстоянии вытянутой руки, влюбить в себя, когда пространства между вами около пятнадцати лет, а по времени он уже труп, хотя я не могу отвести от него взгляд все полтора часа, отмеренные монтажной склейкой… Лотте Айснер в своей книге о немецком экспрессионизме отметила тот факт, что без Луизы Брукс Пабст не был бы Пабстом, назвав ее актерство интуитивным даром. Мне бы хотелось расширить этот феномен. Рассматривая кино подробно последние семь лет, про себя могу сказать, что натыкалась на нескольких таких артистов, глядя на которых в голове сочиняется фраза – есть актеры, рожденные для кино, а есть люди, ради которых кинематограф и был изобретен. Их красота проявляется только на кинопленке. Ее невозможно описать, невозможно зацепить щелчком фотокамеры, только в движении проявляется этот дар, жестокий своей неуловимостью. Такими для меня были Луиза Брукс, Линда Дарнелл, Элла Рейнес, Кэрол Ломбард, Лесли Чун и Бастер Китон. После просмотра «Догфайта» их стало на одного больше. Без Ривера Феникса этот фильм не стоило бы смотреть. Без него его бы и не было. Камера рыщет по автобусу, набитому «сверхсексуальными, сверхнатренированными, вечно голодными, машинами для убийств». Однотипные лица, высеченные топором грубой лепки, ты пытаешься скрыться, замаскироваться под окружающую среду, Ривер Феникс, я даже не узнаю тебя, но лицо начинает двигаться, мимика, и этого не скрыть, мне все труднее отвести взгляд от экрана, от созерцания интуитивного чуда, построенного на безостановочном поиске морпеха в себе, или капельки человечности в машине, его Эдди не отрепетированная роль. Весь вечер, который Эдди проводит с Роуз, пропитан этими сценами сопричастности, когда Феникс будто сам становится зрителем своего героя, перейдя через экран, мы вместе становимся очевидцами его глубокоскрываемой чувственности, стыдящейся своего обычного окружения. Благодаря этим сценам «Догфайт» «читается» белой прозой. В нем жизнь заканчивается в тот момент, когда из окна автобуса на трассу ложатся разорванные кусочки с адресом Роуз, а кино начинается в финальной встрече с прощением. В жизни такого не бывает, а в кино, да черт возьми, даже в немом кинематографе, не снимали таких сцен с молчанием. В лирике главное что – вовремя остановиться. На моей памяти в «Догфайте» женщина-режиссер сделала великое жертвоприношение. Не вмешивая своего голоса, она вовремя выключила камеру. Ничего лишнего. 10 из 10

'Ничего не меняется', 'все меняется' - две диаметрально противоположные истины, такие категоричные, такие популярные среди людей. Использующиеся с дальнейшим 'но', они теряют свою ограниченность, но и с тем теряют эффектность и звучание. А что приобретают? Конечно, достоверность. В обычной, вялотекущей жизни. Но не после войны. Эдди. Вот он рвет бумажку с контактными данными девушки, с которой только, что переспал. И сразу (вспоминая пробуждение совести за дурной поступок, лицо, которое внимало игре на пианино, ласку, в конце концов) на уста мне приходят вышеуказанные слова из повседневной жизни: 'ничего не меняется, НО…' Снова он же: уверенно сидит в компании товарищей на поле боя, которое, как и все военное действие для молодой, горячей, неиспытанной крови кажется игрушечным. О нем, пока не очнулся от рассматривания своих обагренных кровью рук или от столкновения с беспомощностью при виде умирающего товарища, можно говорить с высокомерным апломбом и критиковать Боба Дилана и ему подобных за ненужные песенки, мощь которых, НИКОГДА не сравнится с мощью оружия и насильно пробужденных человеческих инстинктов. А потом? Потерянный взгляд, тень, которая как маска покрывает лицо, стирает уверенность и беспечность. Заставляет потеряться даже самых ориентированных на местности. Ранее задорно поднятый чуб, теперь так безнадежно приглаженный вниз, вторит опущенным уголкам губ. Безмолвное 'прости' и женское, такое же безмолвное 'прощение', 'принятие'. И мы можем сказать 'все меняется' БЕЗ 'но'... Появляется эффектность, но, что главнее, достоверность. Контекст найден. Но какой же горький и бесчеловечный.