Сады осенью

Иоселиани всегда верен своему стилю: неспешное повествование в ярких красках – слоны, аборигены, предметы искусства, красивые женщины, леопарды и автомобили. Кадр за кадром, с поднятым бокалом, со словами: «за неизбывную доброту!», сразу ясно - это фильм, снятый с удовольствием. Иоселиани – эстет, выверяющий все перемещения в кадре (как кажется) по миллиметру. За этой чистотой кадра и математической аккуратностью вдруг выстраивается социальный протест, вызов ханжеской общественной морали. Он словно выдавливает из своих героев социальную зависимость, смеется над властью денег и прочими несвободами. Музыка, хлеб и вино – вот отмычка от закрытой двери, вот ключевые слова, направляющие тебя к свободе. Не думаю, что пьяные застолья надо воспринимать буквально, этим он словно бы призывает нас – радуйтесь дети, пока живете. Я вижу в этом что-то набоковское. Как это было сказано..: «Балуйте своих детей, ведь неизвестно, что их ждет в будущем». У Иоселиани похожая судьба последнего аристократа в кинематографе – сравните хотя бы идею «Охоты на бабочек». «Сады осенью» наполнены тонкой иронией в каждой сцене. Но я вижу между тем разочарование. Иоселиани – аналитик, он хорошо видит и не рад тому, что происходит со старушкой Францией. Его герои хотят жить как дети, а в действительности должны прятаться под мостом от соседей, от полиции, от гостей-эмигрантов и от себя. Так выглядит современный мир, полный трудноразрешимых проблем, бытовых неурядиц в большом городе, и, продвигаясь к меньшему – современный человек – сам по себе, перед лицом своих слабостей и противоречий. Иоселиани умеет говорить об этом легко. Иоселиани констатирует, но не жалуется. И он далек от морализаторства, от упаднеческих ожиданий. Только за эту солнечную легкость хочется смотреть его фильмы снова и снова. Когда вина в кадре становится все больше, фильм будто бы начинает набирать критическую массу, но в нем нет цирковой чехарды, как у Феллини, хотя про него почему-то тоже вспоминаешь, ведь каждый яркий кадр Иоселиани – это большое искусство. Кажется, его консервативной осторожности все же не достает немного шума, или даже безумия. От этого его идеи бы не пострадали, а искусство только выиграло. Иоселиани хочет сказать свое гражданское слово – ведь посмеяться над чиновниками - святое дело. Даже не обсуждается, до чего они отвратительны в своей важности. И у этих «слуг народа» нет национальности и возраста, они как будто на все времена одинаковы. Тут режиссер своего героя наказывает по-своему: был министр, а стал бездельник и выпивоха. Ну, хоть так… Неизбывная доброта..., в некоторых странах их отправляют на виселицу. На картины Иоселиани нужно взглянуть с бОльшей высоты, и не на единственную, а на все его работы сразу, чтоб увидеть его идеи во времени и убедиться в твердости руки. Вот была «Охота на бабочек» – громкая заявка на первенство в мировом кино 90х. Я также хорошо помню фильм «И стал свет» про африканское племя. Обе картины абсолютно божественны, полны высшего смысла. И «Сады осенью» на их фоне, увы, проигрывают. Возможно, социальная тематика отнимает ту самую свободу и у человека, и у художника, о которой идет речь. Ах, ловушка, тут не до возвышенного. И все же, если вы включаете фильм не сначала, и по двум сценам узнаете самобытный авторский стиль, это и есть главное доказательство того, что человек рожден быть свободным. Только, конечно, не каждый…. и непонятно, в какой стране.

Удивительно, как сложно на русском языке говорить о возрасте, который на Западе иногда называют «третьим» (the third age of life). Трудно обойтись без слов с отрицательной коннотацией. Достойного аналога слова «старость» как будто бы и нет: «осень жизни», «вечер жизни», наоборот, звучат слишком живописно, а «преклонный возраст» - слишком сухо, канцелярно. Но именно про этот возраст рассказывает нам Иоселиани, отнекиваясь от категорических суждений. Точнее, про наступление этой поры, про необговорённый переход от одного периода жизни к другому. На улицах – митинги недовольных властью, в министерстве – хитрые махинации серого кардинала, напоминающего Мусоллини, который заменяет одного министра на другого. Вот и Венсану пришлось покинуть пост главы правительства. Во время адаптации к новой улично-квартирной жизни, наш Данте (Венсан) повстречал множество старых друзей, в том числе и своего Вергилия (Арно, которого сыграл сам режиссер). Только в этой истории Вергилий написался и уснул, а Данте продолжил свой путь сам, бегая от одной подружки к другой. «Поздняя зрелость» по-иоселиани имеет две характерные черты. Во-первых, она имеет очень много схожего с детством. Внимание к животным, страсть к разукрашиванию стен, езда на роликах, яркие красные волосы у подружки, тяга к матери, коллекционирование и многое другое – все здесь есть, даже в излишке. Покинув министерство, Венсан вернулся в лоно свое, вспомнил забытое и, возможно, снова почувствовал себя самим собой. Можно, как раньше, устраивать шумные посиделки с друзьями в квартире и драться на улице. Во-вторых, разговоры в этом возрасте больше не имеют первостепенное значение. Они есть, остались, но как рудимент. Все просто происходит само собой; действие, движение (или покой) одержали победу над словом.