Иллюзионист

Лучше всего этот фильм смотреть короткими фрагментами, по 5, может быть, 7 минут. Маленькая частица фильма оставляет ошеломляюще чарующее впечатление, обволакивает каким-то прелестным флером французского шарма. Очаровательные персонажи: трогательный пожилой фокусник-неудачник с русской фамилией Татищев, девочка-Золушка из бедной гостиницы в шотландской глуши, и все остальные, забавные и печальные, нарисованные с юмором и нежностью. Удивительная визуальная красота. Хорошая музыка. Поэзия замены слов жестами. Ностальгическое воссоздание чудесной романтической эпохи европейских 50-х (эпохи, которую я люблю). Изящный мягкий юмор… И намек на историю двух одиноких сердец, случайно нашедших друг друга в холодном мире, доверчиво прижимающихся друг к другу и обретающих силу в своей трогательной дружбе. Все это есть в каждом отдельном фрагменте «Иллюзиониста», и все это, как по скверному волшебству, исчезает, когда фрагменты собираются в единое целое. Визуальная красота, романтика времени, музыка и прелестные персонажи в наличии, но от истории о двух нашедших друг друга неудачниках остается только незавершенный набросок, а возможно, не остается и наброска. И «Иллюзионист» превращается в чудесную обертку без содержания, очаровательную форму без внутреннего стержня. Пожилой иллюзионист и девочка действительно подружатся, но их контакт будет случайным и больше похожим на недоразумение. Им не удастся подарить другому золото душевного тепла – в их отношениях будет слишком много от непонимания: «А что мы вообще-то делаем вместе?» Все, что месье Тати (Татищев) даст очаровательной девочке, будет прежде всего материальным: он подарит ей наряды, много замечательных нарядов, которые превратят неказистую дикарку в маленькую принцессу. Но имеющим подлинное отношение к душевному теплу будет лишь самый первый подарок – купленные на последние деньги красные туфельки. В этом жесте бедного человека, испытавшего непреодолимое желание чем-то порадовать маленькую сироту в разваливающихся башмаках, будет нечто действительно до пронзительности трогательное. Остальные подарки будут вызывать, скорее, недоумение и даже неуместный в контексте этой бескорыстной сказки вопрос: «Откуда ж он берет деньги?» И ведь вопрос не праздный, поскольку непопулярность представлений бедного месье Тати, равнодушие грубой публики, загнавшее его, одинокого и стареющего, в поисках неизбалованных фокусами провинциалов в далекий медвежий угол, и как следствие всего этого – бедность, составляет главную жизненную драму этого человека. Однако наивная девочка верит в то, что он волшебник, и, кажется, он действительно начинает синтезировать фунты из воздуха, покупая девчушке платья и пальто в лучших магазинах Эдинбурга. Что ж, Бог с ними, с деньгами, – но что он теперь испытывает, делая своей маленькой протеже очередной подарок? Счастлив ли он, наряжая ее в платье ее мечты? Тронут ли представившейся ему возможностью в самом деле побыть немного волшебником? Видит ли в этой маленькой сироте просто одинокого ребенка, о котором никто не заботился, или, может быть, разглядел в этой странной девочке дочку, которой у него никогда не было, или, может быть, немного влюблен в девочку-эльфа? Увы, – кроме щедрых материальных подарков мы мало что увидим на экране. Месье Тати и девочка существуют словно параллельно, рядом, но не вдвоем. Часто даже создается впечатление, что девочка для Тати просто досадное недоразумение: навязалась тут на его голову… Он с легкостью бросает свою Золушку, оставляя ее одну то на ночной улице, то в опустевшем номере гостиницы. По замыслу авторов сюжета он оставляет ее не одну, а в надежных руках: ведь она полюбила, и, кажется, взаимно. Но не безумие ли видеть большую любовь на всю жизнь в том, что девушка шла по улице с мужчиной, и они были увлечены друг другом? Однако месье Тати словно только и ждал предлога, чтобы сбыть навязчивую малышку с рук: увидев ее переодетой и влюбленной, он словно бы с облегчением сбегает, оставив на прощание только жестокую в своей безразличной краткости записку: «Волшебников не существует». Зачем? Зачем эта безжалостная записка без единого теплого слова, без пожелания удачи, без «Будь счастлива» (например), зачем это бегство, это… предательство? Но и она немногое даст своему «волшебнику». Ее простодушная доброта спасет от самоубийства клоуна, соседа по дешевому отелю, но что она сделает для месье Тати? Она приготовит для него суп, который они съедят вдвоем в иллюзии семейного тепла. Иллюзия не продлится долго. Она, как и он, будет существовать по преимуществу отдельно от своего друга, душевно отдельно, она ни разу не проявит к нему нежность, не испытает искреннего желания позаботиться. Отчего этот явственный холод между ними? Неужели от страха, что история, задуманная как история целомудренной дружбы – возможно, с неназванным намеком на тайную, неосуществимую, легкую влюбленность, будет воспринята как парафраз «Лолиты»? Я не верю – я думаю, что Сильвен Шоме слишком отважен в своем творчестве, чтобы идти на поводу у ханжеских опасений. Его персонажи просто последовательно равнодушны друг к другу, и если ни он, ни она ни разу не проведут с тайной заботливостью другого по плечу или волосам, то лишь потому, что это им и в голову не приходит. И обнаружив себя брошенной своим другом, которому она доверилась так просто и безоглядно, девочка ничуть не расстроится, не кинется его искать – зачем? Их союз в самом деле был недоразумением. Недоразумение себя исчерпало, мавр сделал свое дело – и прекрасно. И только мне это развитие событий кажется не прекрасным, а безнадежно разочаровывающим. Финал фильма не остается открытым – он кажется нелепым. Так, прежде чем покинуть свою безымянную Золушку, месье Тати зачем-то отпускает в местных горах своего верного товарища по фокусам белого кролика. Что это значит, остается непонятным: ведь без кролика он не сможет продолжать работать, а новых фокусов он еще не изобрел. Так что же это было? Отказ от жизни и работы, подготовка к самоубийству (но с чего бы?), – или просто еще один бессмысленный красивый жест? Нет, все-таки надо было ограничиться просмотром маленького фрагмента «Иллюзиониста» – каким бы маленьким чудом он показался! 6 из 10

«Иллюзионист» - вторая полнометражная анимационная лента Сильвана Шоме, поставленная по нереализованному сценарию Жака Тати, которая может восприниматься как ироничный комментарий к кинематографическому и актерскому наследию этого парадоксального комика. Шоме добился не только визуального, но и пластического сходства своего мультипликационного персонажа с его прославленным прототипом: движения и поведение героя имитируют актерскую технику Тати буквально точь-в-точь. Схожим образом и авторство самого сценария, его коллажное построение из бурлескных гэгов, едва скрепленных интригой, вызывающих скорее сдержанную улыбку, чем смех, угадывается зрителем безошибочно, даже если бы оно не было указано в титрах. Сдержанная, никогда не переходящая в тоску и мизантропию меланхолия Тати, имеет источником размышления Екклезиаста о тщете внешней стороны бытия, комизм этого французского актера и режиссера основан не на высмеивании человеческих страстей, как у Мольера и Гоголя, а на понимании чужеродности человека этому миру, его подспудной, часто неосознанной жажде чего-то большего, чем материальные заботы. Потому герои Тати, попадая в мертвую регламентированную механистичность, всегда взрывают ее изнутри своим эксцентричным поведением (как, например, в его фильмах «Мой дядя» или «Время развлечений»), но этот беспорядок не есть деструктивный хаос, а скорее детская непосредственность, живая спонтанность человеческих реакций, сопротивляющаяся антигуманной роботизации жизни. В фильме Шоме эта базовая для Тати тема затрагивается лишь по касательной, как необязательное дополнение к эффектности бурлескных сцен: мультипликационная реанимация уникального стиля этого комика становится для Шоме самоцелью, что печалит не только преданных почитателей автора «Каникул месье Юло», но и всех, кто способен оценить всю глубину его мировидения. Лишь в последние десять минут «Иллюзионист» приобретает философское измерение, когда ясно артикулированная печаль о быстротечности жизни полностью вытесняет бурлеск, и именно тогда все достоинства сценария раскрываются в полной мере, и мы понимаем, что в картине – от мастерства Тати, а что – от автора коммерческого анимационного хита «Трио из Бельвилля».