Бен Икс

Когда-то много лет назад, на международных курсах английского, я познакомился с 19-летней девушкой Мартой из Дании с синдромом аспергера. Мы переписывались с ней по Интернету почти четыре года. Марта очень много рассказывала мне в электронной переписке о своей жизни. В том числе о попытке суицида, которая произошла с ней в 16 лет, когда она в ванной комнате перерезала себе вены, но благодаря вернувшемуся с работы отцу осталась жива. О том, как ей сложно было жить в собственной семье – со своими родителями и братом. О том, как в школе у неё практически не было друзей. О том, какое огромное количество лекарств ей пришлось принимать, чтобы стать «эмоционально взаимодействующей» с окружающими – именно так я примерно переводил её выражение «emotionally interactive». Помню, как она позвонила мне по телефону (единственный раз за всё время) и почти плакала, говоря о том, как доктор заставляет её отменить часть препаратов, поскольку они создают чрезмерную нагрузку на сердце. И как тяжело ей будет теперь, потому что без этих лекарств она не может нормально учиться в институте и изучать латынь, очень быстро устаёт и забывает привычные вещи. Письма от Марты всегда были небольшие по объёму, с минимумом прилагательных, но очень конкретные. Она старательно отвечала на все мои вопросы и хотя бы немножко, но затрагивала все темы, которых я касался в своём письме. Честное слово, это выглядело, словно ты переписываешься со школьником – но не с тем, кто учится правильно читать и писать, а с тем, кто учится правильно реагировать на твои послания, быть «emotionally interactive». Было видно и то, как одновременно непросто ей даётся наше общение, и как оно ей необходимо. В тот момент, когда мы прекратили переписку, состояние её относительно стабилизировалось, и она даже стала встречаться с парнем, но не уверен, что в её жизни и теперь всё хорошо. К чему я написал такое длинное вступление? К тому, что первые две трети фильма Ника Бальтазара показались мне очень реалистичными и великолепно передающими внутренний и окружающий мир молодых людей, страдающих разными формами аутизма. Понятно, что являясь художественным кино, «Бен Икс» не лишено определённой доли художественного вымысла – тем более, что Бальтазар, наряду с аутизмом, затрагивает в своём фильме тему подростковой жестокости в отношении тех, кто «не такой как все». И это тоже показано убедительно и по-настоящему страшно, как в лучших образцах фильмов на эту тему – «Класс», «Чучело» и тому подобных. Главный герой фильма Бен куда комфортней чувствует себя в компьютерной игре, чем в реальной жизни, где его ждут непонимание, насмешки, унижение, травля. Единственная возможность найти друга и любовь для него – виртуальная реальность. Там его понимают, там над ним не смеются, там у него даже есть своя «healer» (целитель), которая способна не просто вылечить, но найти слова, дающие силу жить. В реальной жизни он изгой и посмешище в глазах большинства окружающих. В лучшем случае, его просто предпочитают сторониться, в худшем – загнобят. Он постоянный предмет наблюдения со стороны докторов, ему стараются помочь адаптироваться учителя, он может найти пару-тройку сочувствующих учеников и его, несмотря ни на что, по-прежнему любит мама. Но и только. Таковы исходные данные и дальше у режиссёра был выбор. Либо продемонстрировать, что, несмотря на все жизненные трудности, люди с синдромом аспергера способны успешно взаимодействовать с окружающим миром, находить друзей и любимых, что такие люди имеют свои человеческие достоинства и могут заслужить уважение, как и прочие члены общества. Либо показать, что такие, как Бен, обречены и не смогут избежать постоянной участи изгоев. Или же придумать, что-то своё, новое и необычное. Вместо этого, Бальтазар предпочёл трэш. Ту несусветную чушь, которая начинается в фильме после сцены, когда Бен выходит из вагона, в котором он ехал со Скарлайт, даже сложно передать словами. Такое впечатление, что режиссёра в этот момент подменили, или у него закончились всякие идеи, или он просто тупо перестал понимать, что снимает и начал лихорадочно пересматривать десятки других картин, вытаскивая из них отдельные фрагменты, чтобы в концовке зрители нашли как можно больше дежурных штампов. Мне просто хочется орать: «Зачем?!» Зачем битый час скрупулёзно вскрывать скальпелем самые неприглядные стороны жизни главного героя? Зачем показывать зрителям нагишом всё больное нутро как оно есть? Зачем нужна была трогательная история влюблённости юноши-аутиста в Скарлайт, из которой можно было сделать шедевр? Чтобы потом просто всем сказать: «Покайтесь, дети, Бен хороший, ибо завещал нам Христос возлюбить всякого ближнего своего»? Чтобы продемонстрировать, как аутист внезапно решил обличить человеческие пороки и раскрыть свою боль и страдания как можно большему числу людей, что для таких, как Бен, вообще противоестественно? Бальтазар в хлам уничтожил своей глупой, религиозно-слащавой концовкой всякую индивидуальность своего героя, обесценил и упростил до уровня дешёвой сопливой мелодрамы трагедию его взаимоотношений с окружающим миром и любимой девушкой. Не разрешив ни одного конфликта, придумал сказку, в которой нет ни грамма правдоподобия и ни грамма сочувствия к главному герою и его судьбе. Несмотря на улыбающееся лицо Бена, в конце фильма, вместо живого человека, мы видим клинического идиота, которого от реальной, тяжёлой, но настоящей жизни, изолировали в придуманную режиссёром виртуальную реальность и заставили играть по чужим правилам. Это уже не тот Бен, который рассказывал нам историю своей жизни и который отважился прийти на первое в своей жизни свидание. И это уже вообще не про аутизим. Финальные сцены фильма – не победа для таких, как Бен, но их поражение. Когда единственный способ достучаться до окружающих – апеллировать к Христу, это демонстрация того, что авторы фильма просто не знают, что со всем этим делать. И смотреть на это совершенно невозможно.