Альпийская баллада

«А жизнь только слово. Есть лишь любовь и есть смерть, Смерть стоит того, чтобы жить, а любовь стоит того, чтобы ждать» Первые ласточки советского «кино оттепели», прорвавшиеся сквозь мерзлоту сталинских лет, не смогли искоренить злобные нападки чиновников, стоящих на страже нравственного здоровья нации. Военные фильмы, как и военные книги, подвергались цензуре, становясь порой сухими и безжизненными, словно люди во время войны не увлекались, не чувствовали, не испытывали это неопределенное чувство под названием любовь. И не стоит цензоров обвинять в черствости. Ведь они радели не за себя. Ну не было у них причин выносить на свет Божий все животрепещущие подробности лихолетья. А уж если про любовь земную – так и вовсе. Мало ль чего подумают люди. Аморальность там и прочее. Нет причин и не было. А у белорусского писателя Василия Быкова было – на то он солдатский певец, народный поэт и военный драматург. Как никто другой рушил человек удобные для обывателей стереотипы, развенчивал мифы о фронте, обожествлял подвиг обычного бойца, партизана, очеловечивал образ женщины военных лет. Поэтому, в нашей большой многострадальной стране не мог не появиться такой вот сюжет о двух сбежавших пленниках – мужчины и женщины, - оказавшихся вдвоем посреди Альпийских гор, когда вокруг лишь враги. История чисто экзистенциального выживания дрейфует в сторону любовного романа. Несмотря на всю догматику идеологии, висящую над ним, как дамоклов меч, постановщик «Альпийской баллады» смело демонстрирует взаимоотношения белорусского солдата Ивана и Джулии - девушки из Неаполя. Сильная и глубокая повесть ожила, заиграла всеми оттенками и неважно, что фильм черно-белый. Лучистый образ Джулии и сдержанность Ивана – режиссер Степанов находит для языка Быкова точный визуальный эквивалент. Ее милое, нелепое, доброе «Руссо Иван! Руссо сольдат - герой! Само смело! Само умно!» Она простодушно хохочет, словно не понимая всей абсурдности создавшегося положения. Два человека противоположного пола – в лохмотьях, мокрые и полуголые. Сегодня это повод для уязвления и клейма пошлости. Но постановщик умело избегает подводных камней: некая детская непосредственность и цензура лишь улучшили подход к фильму. Со свежими обертонами предстает перед нами извечный сюжет о мужчине и женщине. Странный, даже платонический, жертвенный, надломленный. И в тот же момент, с первобытной движущей силой, влечением друг другу. А если это любовь? Здесь и любви как таковой открыто мы не увидим. Она проявляется едва заметными штрихами: Иван ест землянику из рук Джулии, собирает для нее полевые цветы, вместе с девушкой ищет путеводную звезду на небе. Режиссер показывает тот захлеб счастья, каким живут герои. Эстетика фильма по ходу действия постоянно меняется. Изображение утрачивает цвет - становится не черно-белым, а блекло-серым в сценах, когда показан труд пленных солдат на немецком заводе. А в полях среди гор – контраст между светом и тьмой: провал черноты и сразу же пронзающая яркость света, ослепляющая силуэты Ивана и Джулии. Степанов находит для философского языка Быкова визуальный эквивалент, точно передавая настроение оригинала – сочетание трагического и счастливого. Камера оператора Заболоцкого то театрально статична, то жива и подвижна - парит над цветущим полем, прыгает в овраги или идет вдоль альпийской тропки, словно сопровождая туристов на пикник. Она – наблюдатель за происходящим и в тот же миг – участник событий, в изумлении застывая средь высокой травы, тайком разглядывая облик нагой Джулии, спрятавшейся за стеной водопада. В фильме нет по сути второстепенных персонажей. Небо, озера, горы – вот образы фильма. Больной горизонт, как у Пастернака. Окутанные туманом пики гор. Вид с вершины, когда герои следят за долиной, создает ощущение застывшего в полете воздушного змея. Постановщик рисует кусочек рая, затерявшегося средь ада человеческой бойни. Да не угаснет надежда – так можно выразиться, озвучивая лейтмотив фильма. Он считывается во всем: в мечтаниях юной итальянки о семье и ребенке, в воспоминаниях Ивана о родных краях, в неподвижной капле росы на травяном листочке средь полей господних. Выверенная математика композиций «Баллады» пропитана образными рифмами. Белорусские озера. Здесь они – архетип всей жизни, как зарождение надежды. Картина наполнена симфонической многоплановостью. Она не только о войне. По сути, даже вообще не о войне. О выживании – да. О любви. О долге. И как всегда в фильмах по Быкову – о моральном выборе. В копилку художественных приемов можно отнести и музыку – от тревожной поступи, издаваемой барабанами в духе приключенческого кино, до нежной увертюры сродни вступлению «Волшебной флейты». Финал, словно разыгранный на площадке античного театра высоко в горах, трагичен, пронзая иглой сознание, но он не оставляет гнетущего чувства безысходности. Наоборот, он дарует надежду.