Шаг

Тем, кто прочёл монографию режиссёра Митты, эта картина может показаться результатом точного следования описанному кинематографическому методу. Так, например, начальный элемент в структуре кинодрамы, названный Миттой «вспышкой зрительского интереса», возникает уже после возвращения профессора Гусева в Москву: отныне его мысли всецело заняты идеей спасения японских детей. Следующий элемент структуры кинодрамы по Митте — углубление и расширение конфликта через «противостояние» темы и контртемы. И если основная тема здесь — поиски возможностей для производства и доставки вакцины в Японию, то контртема — мощнейшее сопротивление со стороны фармацевтических корпораций, чиновничьей бюрократии обеих стран и даже ближайшего окружения самого Гусева. Пика напряжения такая «борьба» достигает в завершающей, словами Митты, обязательной сцене — и это последний элемент структуры кинодрамы. Когда преодолены многие барьеры, которые только можно соорудить усилиями человека — на пути Гусева встают силы самой природы. Верно рассчитав, что степень эмоциональной включённости зрителя к этому моменту — наивысшая, режиссёр добавляет в свою «обязательную» сцену альтернативный, условно «нежелательный», вариант финала — правда, лишь как мысленную визуализацию главного героя. Тем не менее приём срабатывает, что называется, на сто процентов — и это самый яркий, но далеко не единственный пример того, с какой лёгкостью, выверенно и дозированно, Митта играет эмоциями зрителя. Мастерская работа режиссёра. Благоприятный исход «борьбы» Гусева за спасение детских жизней, хотя и кажется оправданным, с гуманистической точки зрения, одновременно придаёт картине некий налёт сказочности. Очевидно, оттеняя такой эффект, авторы оставляют нас в неведении относительно судьбы главного героя. Реалистичности картине добавляют также и чисто художественные приёмы, например, перемежение кадров пляшущей учёной публики с чёрно-белой хроникой мучимых болезнью детей. Впрочем, сам режиссёр неоднократно подчёркивал близость целого ряда своих прежних работ жанру сказки. Так, кроме «Сказки странствий», он упоминал и «Сказ про то, как царь Пётр арапа женил» и даже указывал на фантастические элементы в сюжете «Экипажа». Словно подчёркивая ту же «сказочную» преемственность, из «Сказки странствий» в «Шаг» перекочевала патетическая музыкальная тема авторства композитора Шнитке. А сам учёный Гусев в исполнении Леонида Филатова продолжает череду «героических» персонажей Митты — изобретателя Орландо, бортинженера Скворцова. Качеством, объединяющим всех троих, является безусловная готовность к самопожертвованию для спасения окружающих. Если есть реальная возможность помочь больным детям, убеждён Гусев, «какая душа не откликнется? Это норма человеческого счастья — за это можно умереть». Так высшая цель становится для него смыслом жизни, а постоянное превозмогание себя, работа на пределе физиологических возможностей — её содержанием. «У меня нет времени, у меня есть цель», — говорит он, — «всё, что я ни делаю, называется словом «целесообразно». Альтруизм персонажа Филатова, кажется, вообще не имеет границ: когда заканчиваются возможности использовать животных в научных эксперименте, он занимает их место. Более того, не останавливает и влюблённую в него Татьяну, когда она делает то же самое. И даже первое впечатление об искреннем чувстве учёного к японке Кейко — и то впоследствии оказывается обманчивым. Ведь его любовь не персонифицирована — она всеобъемлющая. Любовь как служение — в этом ключ к пониманию образа Гусева. И игра Филатова здесь кажется пиком актёрских возможностей: «проживание» в кадре каждой эмоции, ни одного «лишнего» взгляда или жеста. Традиционно богатую палитру красок видим также у Табакова — «фирменные» ухмылки и заражающий смех делают его бюрократического персонажа неожиданно живым, однозначно, вызывающим симпатию. Безусловно, выразительная работа у Яковлевой, героиня которой бесконечно предана профессору Гусеву, бесконечно предающему её во имя своей цели. Чуть сложнее, из-за языковых и культурных особенностей, воспринимается игра актрисы Курихары. Хотя именно в её уста авторы вложили, вероятно, главный посыл, обыгрывающий название фильма: «Во имя здоровья народа надо переШАГнуть через закон».

Советский бактериолог Гусев (примерно в конце 60-х годов) создаёт простую и эффективную вакцину от полиомиелита. Молодая японская мать не может вылечить своего ребёнка от этой хвори, потому что ввоз вакцины из других стран в Японию запрещён, поэтому она везёт своего сына в СССР, где он, получив лечение, выздоравливает. Японские женщины вслед за ней требуют приобретения лекарства от своего правительства, а бактериолог Гусев ведёт свою борьбу уже с советским начальством за право продать препарат японцам... Казалось бы, что может быть проще - вакцина работает, продавай и помогай людям. Но... Вообще-то по аннотации к фильму думается, что это рядовой байопик с элементами пафосного героического эпоса, но Митта лихо закручивает, а в итоге и перекручивает тему бюрократизма, встающего на пути прогресса. Настолько перекручивает, что история из реалистической перерастает в фарс и греческую трагедию, благо что у режиссёра была Сказка странствий с многочисленными аллегориями на современность и Сказ про арапа Петра, в котором лубочное свободно переплеталось с полуисторическим. Вот и в Шаге режиссёр вполне сознательно нагнетает градус противостояния человека и бюрократии, достигающий такой степени абсурда, что воспринимать это серьёзно уже невозможно. Почти рутина превращается в героизм, а Гусев (Филатов) в античного героя, буквально через огонь и воду продирающегося к своей цели. А зритель должен бы в финале заблудиться, где правда, а где сказ. Но... Пожалуй, режиссёр немного перемудрил, а советский зритель, несмотря на подсказки, не смог перешагнуть через рамки подлинности реалий в подлинность кино как искусства. Что за подсказки? Ну хотя бы фамилия главного героя, которая не факт что списана с реального персонажа событий, зато отсылает к герою 9 дней одного года, который боролся с природой, что, казалось бы, сложнее борьбы с какими-то чиновниками, но середина 80-х (Перестройка) видела конфликтность науки иначе чем в эпоху споров физиков и лириков. И поместив персонажа Ромма в другой конфликт, Митта слишком уж неявно обозначил абсурдность в первой части Шага (любовный псевдотреугольник, отцы и дети, Укрощение огня в медицине и т.д.) и слишком явно в финале (вплоть до тех самых огня и воды), что и помешало воспринимать сие как кафкианскую сатиру на чиновничество. К тому же параллельно вышла более удачная Забытая мелодия для флейты Рязанова, да и не только она, с тем же Филатовым в главной роли. А сейчас фильм смотрится совсем как госзаказ, в котором перестроечное начальство 'мочит' застойную бюрократию, пусть и сопрягая её с японской, включая алчный японский бизнес. Однако сама по себе попытка всё же интересна, а за гениальным Филатовым наблюдать и вовсе одно удовольствие.