Машенька

Сталинский кинематограф у многих ассоциируется с идеологизированными лентами, искрящимися наивным пафосом и 'здоровым, тупым задором'. В картинах того времени всегда добро, олицетворяемое сияющим красноармейцем/комсомольцем/колхозником, торжествует над злом, в образе угрюмо скалящегося шпиона/диверсанта/кулака. Также в этих лентах всегда много и радостно поют и пляшут под аккомпанемент оглушительно-торжественной музыки. Нечего и говорить, что подобное представление о киноискусстве тоталитарного СССР довольно поверхностно. Помимо политики, бравого 'шапкозакидательства' и ударных 'песен-плясок' во многих картинах того времени было и кое-что ещё. Целому ряду художников талант позволял преодолевать несвободу идеологических доктрин и установок, создавать ленты, выходящие далеко за рамки нелепого официоза. В числе таких авторов можно назвать Юлия Райзмана. Этот долгожитель, ровесник века, титан советского кинематографа, снимавший непрерывно с середины 20-х до середины 80-х, всегда умел чудесным образом обходить идеологические дебри, и создавать картины о самых непостижимых и тонких гранях человеческого бытия. Всеобъемлющими, возвышенными до масштаба вселенской драмы у него оказывались самые простые истории о самых простых людях. Так происходит и в одной из лучших работ мастера, в картине “Машенька”. Эту ленту Райзмана справедливо называют “тихим шедевром” и “одной из проникновеннейших, нежнейших картин не только в советском, но и в мировом кино”. Действительно, трудно вспомнить другое столь же простое и столь же пронзительное произведение. И уж совсем удивительно то, что такая лирическая, светлая картина была рождена очень жестоким временем. Откуда здесь обаяние героев 'Неподдающихся' и 'Девчат' Чулюкина, тонкая поэзия осени 'Заставы Ильича' и 'Июльского дождя' Хуциева?! Задуманная ещё до войны, но завершённая лишь в 1942 году, эта лента рассказывает об обычной девушке с обычным именем Машенька. Её история проста, но необычайно сильно завораживает. Здесь нет фальши или ходульности, помпезности или лакировки, всё предельно искренно и правдиво. Быть может поэтому простая история одной девушки оказывается всеохватной. В ней – жизнь и судьба целого поколения, поколения тех, на чью долю выпало, едва повзрослев, окунуться в пекло войны. Машенька умна, чиста, серьёзна и жизнерадостна. От других киногероев того времени, её выгодно отличает отсутствие наивности или фанатизма. Вместо этого она награждена чрезвычайным обаянием, моментально пленяющим зрителя. Машенька живёт как все, работает, учится. Но в эту жизнь, совершенно меняя её, вмешиваются два события. Сначала приходит любовь. Затем – война. Влюбляется Машенька в шофёра Алёшу, неопределённого такого паренька, не особенно успешно мечущегося в поисках жизненного пути от пописывания стишков до проектирования ракет. Отдавшую ему все силы Машеньку, Алёша легкомысленно предаёт, поддавшись на завлекалочки первой попавшейся вертихвостки. Только неожиданная встреча героев в огне советско-финской войны образумит Алёшу, даст ему понять, как много он мог потерять в лице Машеньки. Нравственная красота девушки, её доброта возвышают Алёшу до совершения подвига. Наконец юноша становится достоин Машеньки, и герои на короткий миг воссоединяются. Несмотря на очередную разлуку, вопреки тому, что ещё не кончилась война, да и за ней в скором времени грянет другая, ещё более страшная, мы знаем, что в дальнейшем у героев всё будет хорошо. Просто напросто они твёрдо уверены в том, что “самая большая радость в жизни – это когда преодолеешь самую большущую трудность”. Прекрасно и удивительно в Машеньке то, что беды и тяготы, пошлость и предательство, рутина будней и ужасы войны не трогают её чистоты и искренности, не мешают сохраниться её доброте, её любви, любви к жизни, и любви к другим. Машенька живёт, не пугаясь никаких невзгод, принимая их как должное, и радуясь их преодолению. Оставаясь верной своим идеалам, не ломаясь под тяжестью выпавшего бремени, Машенька способна менять окружающих людей. Так, она спасает на поле боя раненых, и так она меняет своего возлюбленного, делая из легкомысленного юнца героя. Если Вы не верите в то, что любовь, доброта, красота способны изменить мир, посмотрите фильм Райзмана. Здесь безо всякой романтизации и наивности показано, что это возможно. Надо лишь жить тем лучшим, что есть в мире, и быть верным этому лучшему. Всё просто, как проста история Машеньки, как просто её имя. 10 из 10

Чистота сильнее соблазна. Та чистота, которая в русской культуре - будь то эмигрантски изысканная, ностальгией по не сбывшемуся в Левшино проникнутая проза, жанровая, по-военному насмерть искренняя живопись, чёрно-белой наивной прелести кино - всегда по странности языковых совпадений воплощалась в нежно-девичьем имени Машеньки. Не у каждого жена Мария, а кому Бог даст - понять в смысле даст, чем наделил. Машеньку пушкинскую Цветаева презрительно называла 'пустым местом всякой первой любви', понимая под пустотой незахламлённость девичьей её душевной светёлки, ясность, солнечность, звенящую свежесть, отсутствие тёмных уголков, пыли, паутины, весёлого тараканьего шебуршенья в щелях. Скучна казалась ей милая, добрая, чистая Машенька, из той породы, что 'в девичестве вяжут, в замужестве - ходят с икрой, вдруг насмерть сразятся и снова уляжется шорох, а то, как у Данта, во льду замерзают зимой, а то, как у Чехова, ночь проведут в разговорах'. Потому что в миру нечистом нашем простота пресна, чистота скучна. Принято так в миру и в мире. Чистоты начинают алкать в испытаниях, в боли, в войне как единственно надежного, а потому единственно прекрасного. Поскольку в условиях войны в любом интригующе тёмном уголке может укрыться враг. 'Машеньку' Райзмана очень любила фронда кинокритики - в основном, за изображение 'войны незнаменитой', Советско-Финской, в отсутствие прямых упоминаний войны настоящей, которой она стала претечей, - тогда как война настоящая уже грохотала и рвалась бомбами вокруг павильонов 'Мосфильма', в которых снимались мирные, милые, молодые и бедные эпизоды, гудела эшелонами эвакуированных и раненых у наспех построенных киноцехов в Алма-Ате, где работали над сценами боев. В кармане Райзмана хотели видеть фигу, а в изобразительной прелести его картины - не свойственное кино эпохи живое, человеческое лицо. Которое там было, и было тем более человеческим, что фиги никакой в кармане режиссёр не держал. Это лицо было лицом Валентины Караваевой. Озарившим испано-ренессансным, как с полотен Мурильо, светом своим единственный фильм, волей жестокой судьбы, рабочего цейтнота, заблудившегося трамвая, усталого водителя изуродованным - и ушедшим с экранов навсегда. Валентине Караеваевой, вероятно, единственной из советских актрис, удалось запасть в души миллионов простотой и щемящей безыскуственностью, без пряных добавок в виде стервозности, кокетства, сексапила, корыстной беззащитности и поддавшегося возгонке задора. Она удивительно органична, природно благородна, тонка, чувствительна без слезливости, весела без глуповатого хихиканья, умна, ясна, светла блоковским лицом в его простой оправе - волос с самодельным перманентом, старенького беретика, нелепой ушанки. С тем лишь исключением, что сияет её лицо не для забвения о доблестях, о подвигах, о славе, но напоминанием о них. Потому что любая внутренняя хищь, подёнщина, лжа, омывается этой чистотой.