Рай: Любовь

Бывший документалист в игровом кино все равно остается документалистом. Там, где нужно создать фантазию, он создаст инструмент, изобличающий реальность из-под груды фантазмов. Таков Ульрих Зайдль, который открывает «райскую трилогию» глубокими размышлениями о телесности, расизме и одиночестве в жаркой Кении. Безжалостный Зайдль отправляет в кенийский секс-тур пятидесятилетнюю Терезу. Она едва-едва смирилась с собственным телесным разложением, как вдруг выясняется, что небольшая инъекция расизма может вернуть ей радость 'любви'. Горячие негры с большими членами сулят 'сахарной мамочке' романтику, и Тереза в это старается даже верить, а потом, когда ее кидают, обкрадывают и разрушают, мамочка вспоминает, кто здесь хозяин, а кто раб, и что Африка, вообще-то, Третий мир. Скандальная популярность этого произведения, кажется, проистекает не столько из пикантной темы, легитимизирующей межрасовый секс за пределами сайтов для взрослых, сколько сильной степенью идентификации зрителя с героем, который, если еще не набрал лишний вес и не подурнел, то, скорее всего, готовится к этому в будущем. А там ад невостребованности, каждодневный ужас зеркала и дыхание старости за плечом. Зайдль даже не погружает свою героиню в эту ситуацию, она уже живет в ней. Достаточно раздеть полненькую актрису Тизель и положить ее рядом с мускулистым негром, чтобы она устыдилась себя по-настоящему, без актерских воплощений, и режиссер этим ресурсом беспринципно пользуется, но скорее как добрый, но хирург, намеревающийся поставить обществу диагноз. У Терезы есть подруги, такие же старые клуши, которые, однако, не тешат себя иллюзиями, что горячие молодые парни могут всерьез ими заинтересоваться. Умело играя на разнице валют и повальной проституции в нищей стране, они спешат получить максимум удовольствия за свой короткий отпуск. Боровшаяся долгие годы за независимость Африка вроде и проиграла экономическую битву, но Зайдль, кажется, намекает, что на фронте фертильности ей нет равных. Не надо даже завозить с Черного континента черных мужчин в Европу, белые женщины сами поедут за ними на черный континент. Зайдль словно говорит, что единственный способ принять себя - это уверовать, что 'другой' - животное, а тело - товар. И вообще-то, ничего кроме жалости это не вызывает. Хотя нет, еще массу вопросов к себе. Режиссер тем и безжалостен, что реализм его далеко не фильмический, а такой, который имеет непосредственное отношение к нам, к нашей самооценке, реакциям, комплексам, надеждам и страхам.

Мне ещё с 'Импорта-Экспорта' начало казаться, что Ульрих Зайдль, позиционирующий себя как главный социальщик европейского кино, на самом деле прячет за своим явно эпатажным, явно ранне-маяковского толка гиперреализмом нежные ушки антрополога. Все его анально-влагалищно-блевотные пощечины общественному вкусу, уже скучно-привычные, а то и вовсе трансформировавшиеся в элементы лёгкого, щекочущего нервишки садо-мазо, служат, похоже, не более чем дымовой завесой для критиков и балаганной завлекалочкой для зрителя, тогда как истинная режиссерская сверхцель - в исследовании эволюции социума и самое человека, эволюции, в наши дни стремительной, а оттого - остро нуждающейся в детальном фиксировании. Навязчивая же идея Зайдля - в отслеживании изменений антропологической нормы: 'Импорт-Экспорт' занимался барьерами трудоспособности, 'Любовь' - гранью, за которой полноценность становится медицинской ущербностью. Инвалидность до сих пор воспринимается как состояние ограниченности возможностей в обществе у человека-носителя физических, умственных, сенсорных или психических отклонений. Стало быть, - продолжает логическую цепочку Зайдль, - при увеличении спектра возможностей в социуме неизбежно должно расти и разнообразие неполноценностей вкупе с количеством затронутых ими людей. Происходит своего рода выворачивание наизнанку программного 'мне невозможно быть собой, мне хочется сойти с ума, когда с беременной женой идет безрукий в синема'. Если сто мракобесных лет назад душа поэта содрогалась от неестественной включенности убогого калеки в семейно-репродуктивный контекст, то сейчас из этого контекста по физическим же критериям оказываются исключенными уже не обделенные, а просто недостаточно щедро (или надолго) награжденные природой. Постклимактерические, например, тётки, вполне себе физиологично располневшие за порогом пятидесятилетия. Пришла проблема пола, румяная фефёла, и громко заявила, что 'парням уды мочалить - не токмо для молодух'. Навязав тем самым матронам с недостаточно упругими попами и недостаточной же феерией у койке слегка брезгливое, но стойкое, тянущее вниз ощущение собственных обделенности и ущербности. Впрочем, именно в помощи ущербным - первейшая задача общества всеобщего благоденствия. Оно милосердненько позволяет олигофрену время от времени порулить на игрушечной машинке, а бабе-ягодке-опять - взаимообразно поиграться с гарантированно качественным фаллосом. По Зайдлю, нет ничего вредоноснее, чем повсеместное насильственное, навязанное обществом вторжение этики, эстетики и функциональной логики сферы услуг в самые интимные уголки человеческого естества. Ибо порождает оно не чудовищ даже - уродов. Его 'Рай' - это своего рода ременный бич, которым он наотмашь хлещет ангелов двадцать первого века с их эльфийскими, толерантно-либеральными социальными формулами. Компетентная, под присмотром специально обученного воспитателя инклюзия инвалидов, достойная, с экзотическим отпуском, оплата труда такого воспитателя, клуб-отель в далекой бедной стране, дарующий европейцам - каникулярное счастье, а местным - рабочие места, сам скромный, обоюдовыгодный блуд даже - всё эти достижения нашей цивилизации, по отдельности замечательные, будучи выстроены в строгую причинно-следственную цепь, парадоксально превращаются в конвейер по изготовлению калек из медицински нормальных людей. С наглой алчностью искусственно возгоняя до непропорциональных размеров потребности, стоя на подхвате у каждой хотелки, предлагая платный суррогат жаждущему живого - этот конвейер становится прямым источником депрессий, фрустраций, семейных отчуждений, ненависти и самоненависти, экономического унижения и психологического насилия. Бедности, сирости, убожества.

Африканские мальчики зреют для бледных красавиц, танцоры по найму без устали и печали. Спокойные спины хранят стволы и патроны, на дерзости не отвечают (с) Как же ещё завершать год, если не просмотром столь безнадежно-реалистично-упаднических картин Ульриха Зайдля. Его трилогия словно три великана, на которых держится мир каждого отдельного человека - имя им Вера, Надежда, Любовь. И то, как видит эти светлые добродетели Зайдель, то какими он представляет их - в виде документального кино, способно шокировать даже самого стрессоустойчивого зрителя. Любви хотят в любом возрасте, в любой расе, в каждой стране и на каждой улице. И получить её можно любым способом, а за деньги даже ещё проще. Зайдель убрал из фильма весь романтизм и теплоту, что связывают со словом 'любовь', представив наш мир таким, будто никакой любви здесь не водится. Полная безысходности и мерзости картина, она не вписывается ни в какие моральные рамки и тем самым пугает. Ты понимаешь, что так ненормально, не должно быть, но тем не менее это происходит, пусть на другом конце света и не с тобой, но это реальность. Есть такие моменты в фильме, в которые хочется ослепнуть - слишком остро чувствуется самоунижение главной героини. Тереза приехала из прагматичной, сдержанной Австрии в жаркую и 'горячую' Кению за отдыхом, солнцем и морем, а пылкие африканские юноши оказались приятным бонусом к отпуску. По началу и для Терезы эта связь кажется дикой, невозможной, но глядя на развратную, смелую подругу, она словно послушное дитя вторит её, идёт на поводу, что в итоге приведёт её только к разочарованиям и бесконечному унижению. Тереза сама делает выбор. Она могла в любой момент сойти с этого пути и не поддаться искушению, но делает кардинально другой выбор и шагает к запретному плоду. Пока неуверенно и маленькими шажочками, но чем 'глубже в лес', тем раскованнее становиться главная героиня, и дальше она уже знает правила игры, поэтому больше не допускает ошибок. Весь фильм ты разрываешься между жалость к главной героине, отвращением к ней и раздражением. Вот именно этими контрастами играет режиссер: от заметных и очевидных (сцены с толстыми австрийками и грациозным негритянским юношей), до чуть интуитивно-понятных (когда Тереза осознаёт, что её просто использовали). Это не рай любви, это самый настоящий ад господства, самоуничижения, похотливости и вседозволенности. Сначала пожилые австрийки играют чернокожими юношами, как куклами, дергая их за все возможные ниточки. Потом уже черёд юношей отыграться на богатеньких дамочках. Вот и получается, что Любовь в этом райском месте не живёт. Отдельно хотелось бы отметить Маргарет Тизель, которая сыграла Терезу. Такая преданность свой профессии не может не восхитить. Ведь этой актрисе ещё жить с грузом такой роли, где ты выставляешь себя в самом омерзительном свете. Мало кто согласился бы показать свою непривлекательную наготу перед камерами. 'Рай: Любовь' - это та часть трилогии, в которой Зайдель даёт возможность каждому зрителю оценить свои чувства к героине, осмыслить их, осознать. Ведь сам он к ней по сути безжалостен и концовка не несёт облегчения - искупав героиню в волнах унижения, разврата и пошлости, он вернёт её к обычной жизни. 7 из 10

Ах, как жаль, когда некоторые пишут в своих рецензиях, что Зайдль показывает свою героиню холодно и отстраненно. Да, он очень суров к ней. Но неужели не видно, как он ей сочувствует. Она почти безобразна, когда раздевается, но когда она получает порцию любви, пусть и продажной, какой спокойной, умиротворенной она кажется. Когда она спит, женщина прекрасна, как на картинах Рембрандта. Её тело излучает покой, свет. Она стремится к любви, сочувствию, пониманию, ищет и не находит их. Режиссер проводит её от простого отторжения, неприятия подобных связей, потом слом, заинтересованность, даже влюбленность в чернокожего героя. Она знает, что заинтересованность молодого парня немолодой женщиной не может быть правдой, что все подруги только пользуются молодыми телами, но рада обманываться. Дальше разочарование, разгул, участие в противной ей оргии, она почти доходит до края, когда унижение одного человека другим даже может приносить удовлетворение, она уже научилась этому. Но все-таки она останавливается. Мысли автора удивительно понятны, донесены так ясно, вспоминается фильм 'Плащ Казановы' с прекрасной Инной Чуриковой. Как похожи женщины, которые хотят быть любимыми, желанными, которые не хотят стареть, хотят найти близкого человека. 8 из 10

Помните цветаевское: «Простите Любви – она нищая! У ней башмаки нечищены, – И вовсе без башмаков!»? В общем-то, в фильме Ульриха Зайдля любовь тоже и разута, и раздета. И в общем-то, ее откровенничающая самой собой нагота почти что в шаге от юродства, которым спасался и, может, все еще спасается мир. Но очень большой вопрос в этом «почти», т.е. в том, о такой ли, как Цветаева, любви говорит нам австрийский режиссер, уверенно, строго, красиво, шокирующе и холодно-справедливо снявший свой «Рай» (часть 1). Видите сами, у Цветаевой, как у Павла, сказано о любви райского типа, той, что долготерпит, милосердствует, не превозносится, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит... И нет богаче нищего, который все отдал любви или во имя нее. Он обретает рай и сияние вечности. У Зайдля «нищие любви» любви не обретают. Оно и понятно. Это раньше писали и снимали о простом, о том, что миру отчаянно не хватает любви. Цветаева вот тоже… А сейчас, в мире, галлюцинирующем пустотой и до зубов укомплектованном всевозможными подделками под настоящее, снимают и пишут, что любовь ему – миру этому - не нужна вовсе. И если вдруг пробьется она (то ли смело, то ли слепо) сквозь замурованность чьей-то отчаявшейся души, то будет выглядеть как эта голая австрийская тетка, как безумная (чудинка, ненорма, аномалия, помеха), странная, чужая…С каким упорством, с какой непрошибаемой наивностью Тереза готова отдать себя и деньги красивому кенийцу с дредами, веря, слепо, бесконтрольно, как лунатичка, веря, что можно любить, и ей, и ее – можно! Рай иллюзий так ласков и откровенен своими миражами… Только изгнание из него незамедлительно. Что было пропуском в этот рай? Деньги – протезы цивилизованного потребления всего-всего: от напитков в баре – до тел и душ. В этом раю, где Терезе так хорошо поначалу, она никакой паутинкой, никакой вуалькой режиссерской от нас не спрятана (хоть самые роскошные сцены фильма как раз под вуалью-тюлем-сеткой). Наоборот – вся как на ладони, голая королевна любви… и рядом такой же голый король, только знающий, что голый. А когда все сломается, когда она поймет, что ее любовью был лишь живой вибратор, когда визгами и стонами поманит удовольствие и прикажет лакомиться до отвращения и забытья, и когда в бесконечной ловле сексуальных отрад будет уже непонятно (да и неважно), кто плотва, а кто щука, кто курица, а кто крокодил, когда Ева съест почти все яблоки, а последним сломает зубы... Тогда станет окончательно ясно, что этот фильм не о любви, а о ее фантомной боли (хоть ампутирована, но ноет). А его режиссер из тех великих (что ж поделать, сейчас именно такие великие), кто гасит свет, приговаривая, как мамаша Кураж: «подкупность у людей – то же самое, что у Господа Бога милосердие», а потом берет мир за хвост, бросает его к черту и зовет апокалипсис на «ты», то ли как друга, то ли как младшенького: джамбо тебе, джамбо! И полное акуна матата… Уверена, ни любовь, ни веру в нее, режиссер опорочить и опозорить не хотел, нет в его замаскированном под потеху вопле ни стеба, ни самомнения, ни легкомыслия (грех - искать в этом фильме что-то веселенькое). И, наконец, свою героиню он любит, давая и ей возможность какое-то время тоже любить… По большому счету, я не могу принять в талантливейшем Зайдле одного. Любя и говоря о любви, он остается трезвым в стельку (и его строгий, фронтально-симметричный, выглажено-правильный и до буквальности красивый эстетизм – тоже трезв). Режиссер дает нам правду факта – слезы опустошения поломанной стареющей женщины в одиноком номере ее несбывшегося рая, слезы никому и ни зачем. А мог бы дать, т.е. подарить, правду Любви: «Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится...». Именно поэтому кино «Рай: любовь» кровью и плотью принадлежит своему разочарованно гасящему свет времени, а не вечности. А вечность ждет того, кто возвратит не раз шельмованному и обесславленному современным искусством слову «любовь» его исконно-первоначальный возвышенный – райский - смысл.

Из самых ужасающе-правдивых режиссеров Ульрих Зайдль один из самых-самых. Этот фильм влезает куда-то в мозг и его оттуда никакими клещами не вытащишь. Впрочем, это касается абсолютно всех фильмов этого режиссера. При таком раскладе очень трудно определить - нравится ли автор, но я не задаю таких вопросов, а просто продолжаю смотреть его фильмы, постоянно оглушая свое сознание новыми кошмарами. Данный фильм, конечно, совершенно не страшен, но в нем отображена какая-то бесчеловечная грань отчаяния и холодного цинизма. Женщины уже близкие к пожилому возрасту приезжают на отдых в Африку. Не самое, казалось бы, лучшее место. Лично я плохо отношусь к подобному туризму, где все измеряется разницей в уровне жизни. Противно мне ощущать себя белым господином, жалею я людей и не желаю ими помыкать. Африка знаменательна множеством молодых местных и Зайдль (фамилия ему очень подходит) совершенно безапелляционно и беспардонно влезает в местные реалии, показывая их без прикрас и сантиментов. Его стиль убивает, на свет божий вылезает даже не уродство, а нечто стандартное, от чего люди обычно отворачиваются. Циничные европейские тетушки и абсолютно наглые лживые местные. Кто кого. По мне, так никто, ибо победил в итоге какой-то реальный подручный сатаны. И это не просто неправильно или грязно - это все за гранью. Фильм страшен и убивает все добрые позывы. Скорее всего, как я думаю, такие фильмы нужны, потому что режут правду-матку и шокируют всех, у кого белые перчатки. Фильм состоит из трех частей, эта называется 'Любовь'. При своей довольно грубой душевной организации, я вторую часть смог посмотреть только с третьей попытки. Третья до сих пор вызывает омерзение. Не знаю - как назвать это кино в принципе, но оно настоящее, хотя и убивает оптимизм и кажется чернее любой самой ужасающей чернухи. 10 из 10

Сам Ульрих Зайдль называет темой «Любви» отражение проблемы «европейского неоколониализма». В чем же он проявляется? Если метрополии прошлого честно и грубо выкачивали ресурсы из экзотических стран, то новый этап колониализма приобретает весьма пикантный характер, прикрывшись, вдобавок, обоюдным и взаимовыгодным соглашением сторон. Немолодые европейские дамы едут в солнечную Кению за любовью, которой в родной Австрии (например) им и ждать не приходится. Оно и понятно - насаждаемый массовой культурой образ юной обворожительной красотки не оставляет женщине за 50 надежды на внимание к ее тонкой натуре и прекрасной душе. Другое дело – жаркая Африка, картины которой в фильме ненавязчиво хороши. Ее стройные жители-красавцы – прямо-таки специалисты широкого профиля. Они не только готовы исполнять любые капризы «мамочек», но и без труда находят подход к каждой туристке - и к сентиментальной главной героине в том числе. По ходу действия фильма (кстати, ничего совсем уж отталкивающего и шокирующего я в нем не увидела) Зайдль беспристрастно показывает не только духовный упадок европейского общества (что вполне ожидаемо), но и весьма неприглядную картину нравов жителей райского побережья. Что сделало их жадными, наглыми и беспринципными? Разлагающее влияние западных колонизаторов? А может быть, внутренний изъян жил и живет не только европейской душе? Можно подумать об этом, можно улыбнуться забавным моментам (которых в фильме достаточно), а можно просто насладиться лаконичными, фотографически притягательными кадрами. У любви в фильме находятся как бы две стороны. А есть ли смысл искать рай хоть на одной из них – решит зритель этого фильма – интересного и экзотически красивого.

Умный фильм о маленьких (и не очень) человеческих трагедиях на фоне большого современного глобализированного мира. Замечательная режиссура и еще более замечательная операторская работа фильма рассказывает историю о пропасти, которая пролегла между Европой и «Третьим миром». Сюжет фильма прост и понятен каждому жителю мегаполиса. Главная героиня фильма - простая австрийка 'бальзаковского возраста' с не сложившейся личной жизнь и дочкой-эгоисткой сбегает из Вены в Кению, точно также, как это делает офисный планктон во всем мире, убегая из Москвы, Токио, Нью-Йорка в Анталью, Гоа или Таиланд. В Кении ее встречают теплые воды Индийского океана, чистый песок, пальмы, пятизвездочный отель и чернокожие мачо, ради 'отрыва' с которыми она, собственно, и приехала в жаркую во всех отношениях Африку. Вообще, этот фильм блестяще показывает то, как нормальный человек может стать самой настоящей проституткой: 'белый' человек, получая сексуальное удовольствие за деньги, а 'черный' человек, став альфонсом. И те, и другие лишены человеческого достоинства, понимают это, но изменить что-то уже не в силах. Они, страдая, играют по правилам, которые были придуманы не ими. В этом фильме нет положительных персонажей, но есть герои, очень ярки, характерные персонажи. Отсутствие музыкального сопровождения помогает в создании абсолютно реалистичной картинки, и у зрителя складывается впечатление, что он находится рядом с героями. Этот австрийский фильм после просмотра заставляет задуматься над тем, ради чего и ради кого мы живем, какие ценности мы исповедуем и что для нас является самым важным в жизни? Эти вопросы себе задают все: бедные и богатые, красивые и не очень, европейцы, россияне или африканцы, - не важно. Отличный пример остросоциального современного европейского кино «для всех».

Очень реалистичная картина. Жизнь, как она есть, без прикрас. Фильм по сюжету напоминает 'На юг' с Шарлоттой Рэмплинг, но здесь все более правдоподобно и жестко. Тереза живет в Вене, работает с детьми с синдромом Дауна. Она одинока, воспитывает дочь - перекормленную тинейджерку, и мечтает о любви, большой и чистой. И в поисках ее отправляется в солнечную Кению, к поджарым шоколадным мальчикам. Выясняется, что 'любовь' там и впрямь на каждом шагу. Белозубые красавцы наперебой предлагают себя стареющим мадамам - все, что угодно, в обмен на несколько купюр. Делают они это по-разному - кто-то нагло и не стесняясь, кто-то исподтишка, давя на жалость к бедным африканским детишкам и больным родственникам. Но смысл всегда остается один и тот же. Вот только Терезе хочется другой любви. Хочется, чтобы 'глаза в глаза', хочется, чтоб ласкали не за большой кошелек, а за душу - невинную и прекрасную. И разочарование, которое испытывает она столкнувшись с реальностью трудно себе представить. Фильм правдивый и очень нужный. Чтобы Джульетты всей планеты остерегались Ромео, проживающих на модных курортах. Чтобы не бросались сломя голову в объятия знойных красавцев, раскрывая души и кошельки, не ознакомившись сначала с прейскурантом. На любовь и нежность. 9 из 10