Жатва

Безвременье. Такое первоначальное впечатление производит «Жатва». Формально понятно, что действие происходит в «какую-то старину» в сельском поселении. Тем более, что до зрителей доводят информацию об удаленности здешней деревни от города. И расстояние измеряется в днях пути на лошади. Так что в рассказываемой истории явно нет современного транспорта. Хотя, с другой стороны, мы помним «Таинственный лес» Шьямалана и его сюжетный кульбит в развязке. Да и в том же «Солнцестоянии» Астера, если вынести за скобки «продвинутых» гостей общины, сама секта могла существовать в какие угодно годы. Так что в подобных картинах нельзя исключать сюжетную обманку. На экране крестьяне заняты обычными делами. В центре повествования Уолтер Тирск – местный мудрец, несмотря на молодость. Он давний друг главы общины, мастера Кента, такого же молодого лидера, пользующегося всеобщим уважением. Жизнь течет просто и размеренно, пока не происходит печальное событие. Кто-то ночью сжигает голубятню мастера Кента, а наутро находятся «виновные» - троица чужаков на окраине деревни. Что они – преступники, сомнения у жителей нет, так как никто из своих, конечно же, не посмел бы совершить злодеяние. А параллельно в поселение приезжает еще один нездешний – мистер Куилл. Но он уже не случайный прохожий, а специалист, которого пригласил лично мастер Кент. У Куилла формально полезная миссия – нарисовать карту деревни и ее окрестностей. В реальности же суть его задачи совсем другая. И они не сулит жителям деревни ничего хорошего. Де-факто, в картине показан конкретный исторический процесс, о котором не стоит прямо говорить ради сохранения интриги, так как раскрывается истинное положение вещей далеко не сразу. Можно только отметить, что деяния сильных мира сего однозначно несправедливы по отношению к глубинному народу, разбросанному по стране мелкими группами. Здесь зло идет не от «специфических» жителей глуши, как традиционно происходит в фолк-хоррорах, а от внешней порабощающей силы, на примере одной несчастной деревни. Хотя, конечно, и в самой общине люди разные, также способные на различные гадости. «Жатва» - неторопливая картина, жестокая в большей степени по смыслу, нежели по визуальному отображению сюжета. Действие плавно, но неумолимо ведет к катастрофе, по кирпичикам разламывая привычный уклад сельских обывателей. Больше других понимает Уолтер Тирск, но ничего не может поделать. Он вообще сложная личность: не «свой» здесь, потому что бывший горожанин. И не «чужой», так как буквально слился с природой, забыв о прошлом. Впрочем, именно Тирск находится между молотом и наковальней, так как хочет всем добра, но не может противостоять своему другу – мастеру Кенту, который в свою очередь зависим от мощной внешней силы. И при отсутствии в кадре многочисленного кровавого насилия, мы наблюдаем и ощущаем чудовищный разрушительный акт. Яркий элемент ленты – актер Калеб Лэндри Джонс в образе Уолтера Тирска. Его особая актерская органика отлично подошла вдумчивому печальному герою, который большую часть переживаний несет внутри себя и как может, отвергает творящуюся несправедливость. Тонкий психологизм персонажа Джонс уже не раз успешно воплощал на экране, в тех же «Дракуле» и «Догмене» Люка Бессона, и в «Нитраме» Джастина Курзеля. В «Жатве» артист так же точен и выразителен. И при формальной положительности своего героя, Тирск как будто взваливает на себя все грехи и несет жуткую ответственность за происходящее в деревне. «Жатва» - фильм не для всех, так как не содержит в себе целенаправленных атрибутов развлекательного кино. Это визуально красивая меланхоличная драма с элементами «страшных» жанров. Подобные истории не теряют актуальности, так как фактически рассказывают о сильных и слабых, не по духу, а по возможностям, которые и определяют правила игры. И показанная в «Жатве» деревня - метафора борьбы за справедливость, которая может одержать верх, пока не опускает руки хотя бы один человек. И пусть победа добра может быть чисто символической, она всегда важна в любой форме. Как и всегда верна фраза: «Для торжества зла достаточно бездействия хороших людей».

Литературная основа «Жатвы» – одноименный роман современного британского писателя Джима Крейса, который не раз признавался, что ему не важна историческая достоверность описываемых событий, повествует о событиях в отдаленной шотландской деревне во времени, которое мы примерно можем отнести к середине XVIII века, когда местные общины массово вытеснялись со своих земель – крупные землевладельцы собирались использовать их под пастбища для овец. В истории этот процесс получил название «Огораживания», в частности он привел к массовой миграции шотландцев на побережья, а затем и за океан. Но режиссера здесь меньше всего, кажется, интересуют исторические и социальные подробности, она с самого начала берет предельно крупный план, показывая жизнь отдельной, словно оторванной от остального мира, общины во всех подробностях и представляя главного героя, от лица которого идет повествование. Калеб Лэндри Джонс, успевший поработать и с Финчером, и с Коэнами, и с Бессоном, лучше всего чувствует себя в авторском кино, где можно много и многозначительно молчать, а камера и монтаж сделают все остальное. Закадровых монологов у него, кажется, даже больше, чем произносимых в кадре реплик – но это подчеркивает его роль «чужого среди своих», наблюдателя, свидетеля. Его персонаж, поставленный в центр картины, вроде бы должен быть нашим проводником в незнакомый мир, но как герой он, скорее, пассивен, и режиссер никак не помогает ни ему, ним нам, зрителям. Это сознательный ход, Афина Рахель Цингари вроде бы расставляет жанровые маяки, то намекая на привычный после «Солнцестояния» этно-хоррор, то погружая повествование в подобие дока на манер «догмы» фон Триера, то уходя в физиологическую драму – но это, по большей части, будут обманки. Реализм картинки и подлинность бесхитростных чувств не должны нас обманывать. Ограниченность пространства на котором происходит действие фильма – тоже метафора, подчеркнутая появлением еще одного героя, чуждого этому миру – картографа, призванного местным землевладельцем в подробностях топографически описать принадлежащие ему земли. Составление карты, по замыслу автора, первый шаг к контролю, к управлению, своего рода акт насилия над территорией, который выглядит как научный и безобидный процесс. Взаимный интерес, притяжение/отталкивание двух главных персонажей – ключевой, хотя и не явный и далеко не единственный конфликт в фильме. Но именно с появлением картографа в жизнь общины приходит разлад, он – как первый порыв ветра, предвестник шторма и грядущей катастрофы. Живые люди в поте лица добывающие хлеб насущный на его картах – только цветные штрихи. Некоторые критики уже успели упрекнуть Афину Рахель Цингари в чрезмерно замедленном ритме и недостатке нарративной динамики, но она ответила им так: «Повторяющийся ритм сельской жизни, смена сезонов – все это создает своего рода заклинание. Я хотела, чтобы зритель почувствовал эту монотонность, эту идиллию, чтобы разрушение этой идиллии было еще более шокирующим». Насилие как неизбежный результат разрушения укорененного жизненного уклада здесь, конечно, будет – но все это только следствия первоначального вторжения большого мира в маленький мирок, прагматичной исторической логики в уютный и привычный материальный быт. Если искать ответ на вопрос «про что кино?» – то здесь, как мне кажется, и кроется ответ. Как остаться собой, когда вокруг начинается хаос – и герой фильма, кажется, его находит. В общем, любителям современного европейского авторского кино фильм смотреть, определенно, стоит – здесь есть хорошие актерские работы, в том числе и в ролях второго плана (Гарри Меллинг, Рози Макьюэн), отменный оператор Шон Прайс Уильямс и, в общем, вполне себе здравая мысль о ценности подлинного смирения, в котором не столько поражение, сколько победа – над собой.

Что мы видим перед собой в этом кино? С самого начала сюжет бросает нас в невнятное сумасшествие небольшой деревни, где один герой в какой-то степени кажется неадекватнее другого, и трудно определить главного сумасшедшего. Однако всех жителей объединяет одно - борьба за свой дом и быт, за свой уклад жизни и идиллическое спокойствие. И это простое и понятное зрителю желание сразу очеловечивает в наших глазах эту небольшую общину, объясняя причину их безумной жестокости, в частности, по отношению к поджигателям, а также их недоверие или, как минимум, скептический настрой к прибывшему к ним картографу. Несмотря на неторопливое и даже вялое повествование, присущее, в общем-то, большинству европейских авторских фильмов, хронометраж насыщен событиями, преподносимыми, тем не менее, порционно, аккуратно, будто со страхом. Через множество знаков мы видим, или, скорее, чувствуем зажженный фитиль, некую неотвратимость чего-то взрывного, плохого и даже ужасного для жителей, что навсегда нарушит их тихий уклад. Режиссер пытается нам сказать о том, что изменения неизбежны, и делает это, в общем-то, филигранно, практически осязаемо, поскольку, несмотря на то, что большую часть времени мы не понимаем, что происходит, но при этом мы не просто следим за событиями, а благодаря операторской работе будто сами являемся частью истории, жителями этой деревеньки, вынужденными ощущать кожей надвигающиеся перемены. В фильме есть пара мерзких сцен, которые откровенно шокировали меня при просмотре, и их трудно охарактеризовать однозначно, насколько они были оправданы сюжетом. Видимо, прошло слишком мало времени после просмотра, и я не до конца переварил увиденное. Однако, учитывая общую абсурдистскую манеру повествования, в целом эти сцены вписываются в стилистику фильма. И тут я прошу прощения за абстрактность этого рассуждения, но тут действительно нельзя выразиться конкретнее, не проспойлерив, и лучше просто увидеть это своими глазами. Главный герой, сыгранный Калебом Лэндри Джонсом, меня при этом нисколько не тронул, его образ показался мне не до конца понятным, как и его мотивация и привязанности, что слегка подпортило общие впечатления. Однако прочие герои в целом выглядели убедительно. Гарри Меллинг, совершенно преобразившийся со времен его роли Дадли Дурсля, показал как раз один из таких убедительных образов, когда герой имеет авторитет среди общины, но при этом наделен сомнениями и не обладает абсолютной властью, что, в том числе, является причиной изменений. Героиня Рози Макьюэн отталкивает ровно на столько, на сколько этого требует роль, и надо заметить, что с учетом ее предыдущих ролей актрисе в целом идут образы стервозных дамочек со стержнем. Признаюсь, во мне действительно борются противоречивые чувства после просмотра фильма, но причину вынесения итогового положительного вердикта и зеленого цвета рецензии я готов объяснить тем, что общая недосказанность финала картины навевает на неоднозначные рассуждения, поиски правды и попытки поставить себя на место героев, чтобы понять, как бы поступил я сам в такой ситуации. И, я полагаю, подобные мысли сами по себе как раз то самое, чему, среди прочего, призвано служить кино - заставить задуматься. 7 из 10

С самого начала кино начинает завораживать. Смазанная жёлто-зелёно-охристая пастельных тонов картинка с рябью (использована старая плёнка), благодаря чему покадрово ощущение пасторальных картин кисти старых мастеров возникает. Главный герой предаётся бесцельной релаксации, медитации некой с полубессознательными движениями на лоне природы. У фактурного Калеба Лэндри Джонса настолько выразительное, неординарное, маняще-нервное лицо, что актёру даже говорить особо не требуется, чем он часто и здесь замечательно пользуется. Смотришь на него и оживаешь на время, возвращаешься в исходное искомое состояние, когда мог, глоток воздуха в наступившей стерильности. Есть убеждение, что рыжий оригинал наиграл Оскар ещё в «Нитрам», где сыграл маниакального психопата. Наверняка посчиталось, погадаем, что вручить статуэтку за роль террориста — как вручить её в некотором роде самому террористу, чего в наше осторожное время особенно ждать не приходится, и тот большой труд большого таланта даже номинацией не удостоен (спасибо хоть Каннам). КЛД, в общем, мастер воплощения тронутых или совсем сумасшедших персонажей с какими-то разными мучительными, непонятными умственно-психическими процессами в зависимости от обстоятельств в отражении воспалённого фасада страдальца, которые пробуешь прочитать. Но даже не прочитав остаёшься удовлетворённым и благодарным, что тебе даровали возможность почувствовать себя. Иной раз вообще сложно представить, что он может снять маску, выйти из органичного состояния. Цангари даёт Джонсу необходимый простор. И если существуют фильмы ПТА с ДДЛ, то почему не существовать фильмам АРЦ с КЛД и оператором ШПУ?! У этой деревни даже названия нет. Символично? Не то слово. Потому что кино берёт общо, являет концентрированную модель любого социума, внеисторически. Деревня находится поодаль от других поселений, сообщения почти нет. Община полудикарей, не внесённая в реестр по территориально-административному делению, болтающаяся вне времени и пространства, в космосе практически. И как любой социум глубинно наполнен контрастами, так и здесь безмятежные виды природы: ползущего по траве слизняка в макросъёмке, паутины в утренней росе в первых лучах рассвета (паук потом символично запеленает комара), лягушки, жуков, червяка, мышки, бабочки, пчёл, игра света и тени, нежные человеческие пасторали с наивной чистотой девиц под спокойные мечтательные мелодии перемежаются с всё теми же, но уже беснующимися на празднике жатвы, дикими ритуальными плясками под там-тамы, злобной, кровожадной агрессией, садизмом местных, приковавших бедных чужаков деревянными колодками к позорному столбу. Аллюзия, когда местные юродиво грязь под ногами месят, будто на художественный «Трудно быть богом» Германа. Наряду с КЛД колоритные типажи актёров второго плана, сельской массовки будто старой европейской школы, т.е. без показного щёгольства, откровенной игры, естественно вплетённой в безумство, кроме, разумеется, приезжего фанфарона манерного в седле. Гнетущее, тревожное, мистическое ощущение, создаваемое в том числе эмбиентными саундтреками, уносящими куда-то в глубины подсознания. «Жатва» — это во многом симбиоз каналов «Энимал Плэнет», «Дискавери», «Хистори», усложнённый серьёзным благородным сюжетом, высокохудожественной выдумкой. Вдовец Уолтер — усталый, разочарованный мужчина, полный скепсиса и отчуждения. С другой овдовевшей, могущей быть то условно Жанной д'Арк, то податливой и нежной в руках мужчины, у них не то чтобы любовь. По крайней мере, с его стороны. Словами Есенина: «Кто любил, уж тот любить не может. Кто сгорел, того не подожжёшь». Странные отношения, словно они друг для друга просто опора, чтобы не развалиться, продолжать существовать, продолжать это всё. Здесь нет героев, т.е. героического, к чему мы привыкли и за что награды раздают. Раритетное, казалось, навсегда утерянное кино среди цифровой, в сущности, мертвечины. Настоящая живая драма в пику деформации технологиями, противоядие от капитализма прискакавших. О чём же это кино? Как, скажем, в недавних «Сны поездов», байопике про раннего Спрингстина, стоит выделить, пожалуй, мотив асоциальности, отчуждённости главного героя от окружающего мира людей. Он преимущественно молча и рассеянно слушает их бытовые разговоры. Причём вряд ли это так уж зависит именно от данной локации, когда человек глобально «вещь в себе», витает где-то. Уолтер выглядит так, будто не понимает, где он находится и зачем это всё. Только в одиночестве, на молчаливой природе — в тарелке. Или когда задумчиво пребывает в своей лачуге среди множества свечей, а в наплывающем воске тельца мёртвых пчёл: из-за укуса одной скончалась, по легенде, его жена, о которой мы почему-то ничего практически не узнаём. А если изменения в герое вызваны (не факт, но скорее) смертью супруги, то хотелось бы понять основание этого. Ведь Уолтер чуть открывается картографу, говоря о том, что когда-то каждый рассвет был для него как сотворение мира и он был скорее ангелом, чем демоном. Бывшие ангелы наивные почувствуют вторую, тёмную сторону от разочарования и боли, двигаясь от лучезарной жизни к дуальной, более наполненной юдоли. Мне, поэту, непонятно и жаль, что нет выхода внутреннего мира Уолтера в искусство, загадочная голова работает вхолостую. Если картограф рисует красками на пергаменте карты, то персонаж КЛД мог быть своеобразным Ван Гогом. Даром что картописец и протагонист сходятся в том, что трава на многих полях выглядит закрученной в круги, «похожие на груди». Можно говорить о чрезмерном, вероятно, оберегании местными поселенцами своей территории от интеграции с пришлыми обездоленными горемыками, об «охоте на ведьм», о необходимости восстания (случилось ли, умолчим) толпы крестьян против привилегированного класса — возникшей в дорожной пыли кучки всадников, надменно диктующих волю и не производящих ни вооружением, антропометрически вообще неприступного впечатления, но при туманных последствиях. Можно. Но стоит ли? В конце концов, это проза жизни. И не только для необустроенного законодательными нормативами Средневековья в такой вот предоставленной самой себе, почти в вакууме живущей натуральным хозяйством глухомани. Прелесть лучшего кино не в морали, но в созерцании, которое любопытнее идеологии, акт чистого искусства. Идея ведь что-то сухое. Её можно чётко изложить на бумаге, разложить на составляющие. То есть объять в конечном счёте разумом. Атмосфера же — бесконечна. Смутное, чистое ощущение, мистика. Она такая неподвластная, еле уловимая, ускользающая. Как любимая женщина. Поэтому подать идею, создать особое настроение, воздействуя на бессознательное — задача куда более сложная. В этом и есть — магия кино. И Цангари рушит матрицу цифровой кабалы немногим ещё восприимчивым к живому. Под цивилизованными укорами насмешливыми якобы мракобесию хочется также просто стукнуться лбом о межевой камень: я ваш! 10 из 10