Варшавская мелодия

Аккуратней, вытягивая из себя эмоции. Пьеса Леонида Зорина сверхреалистична и 'бьёт' напряжением. Хотелось увидеть, как текст начнёт работать на сцене. Три раза звучит предваряющая речь героя. Всякий раз он 'отмечает' себя внутри каких-то положительных перемен жизни. Целых три, три периода времени встреч героев. На этих разнесённых во времени встречах и построен весь спектакль. Непродолжительное, пару месяцев, зато каждодневное общение. Ещё два, 'короткометражных '. Три периода. Достаточно много для осознания, помнят ли люди друг о друге. Явного описания героев у Зорина нет, но в диалоге мы их увидим. Гелинька, так Виктор её называет, красива классической славянской красотой. Она очень серьёзно говорит о патриотизме, о флаге, и о поддержании традиций. При чтении действительно, идёт ощущение, что она утончённая, стройная, длинная шея, прямая спина, а ее лицо в профиль, думаю, она как будто слегка улыбается ( пусть так будет, ведь Геля говорит, что у поляков большая душа, то ли ирония прикрывает религиозность, то ли религиозность - иронию). Она лучисто-светловолосая. И по пьесе, Геля говорит с мягкой интонацией. Виктор подвергался концерту Шопена сквозь неё. Учился слышать, смотрел на неё. Каков Виктор? Без сомнений, полнокровный молодой 'бык', точней, тур. Счастливчик ( он сам считает, что счастливчик), Геля говорит о силе, которая исходит от него, вероятно, он высок ростом, и есть что-то опознаваемо симпатичное в выражении его лица с правильными чертами. Наслаждается он жизнью, и самим собой в этой жизни, оставшись после войны в живых и здоровых. Это так понятно! Но, ещё его, как райского быка, привлекают земные, осязаемый на ощупь и с выдержанным букетом социального 'послевкусия' — занятия. Он же не с геологами ушёл, романтиком в тайгу, а в виноделы. При кипучей откровенности Виктора ( 'всё сказать, не взвешивать, не следить за словами'), Геля отмечает, что он становится 'как это...глубокомысленный'. Виктор отвечает, что он 'всегда такой'. Виктор не отрицает для себя, как он ею охвачен. В её присутствии он становится тоньше и выше духовно. Может, оттого, что он душу свою оставил у её ног, по-рыцарски, в наступившем 1947-м, когда Новогодний Мир остался по ту сторону морозных окон опустевшего общежития, а он ей туфельки на ножки надевал, и они танцевали ? А может, он душу свою ей оставил, пока она оберегала восстанавливающий его сон, после разгрузки вагонов? Может быть. Может быть. Спектакль 1969 г. считается эталонным, но лично мной никак не воспринимается Виктор в виде Михаила Ульянова. Верно, тогда ставили 'под артистов', и Юлия Борисова грациозно вошла в этот образ. Ульянов, на мой взгляд, здесь не подходит грубо сколоченной внешней фактурой. Ведь по пьесе, Геля замечает его 'пальцы, как у пианиста'. Виктор в исполнении Ульянова, в Варшаве, общаясь с Гелей, острит с едкой рожей, социальный типаж зажиточного кубанского тяжеляка, ни за какие коврижки не нарушающего правила поведения членов советской делегациии (быть в расчётное время на своём спальном месте). Момент, когда Виктор сильно встряхнул Гелю/Борисову за плечи, в тексте пьесы этого нет, воспринимается как 'обуздывание', а ведь эта женщина и так, как тростиночка, полая внутри, вся в призрачных построениях своих образов. И всё это посвящено ему, и все эти её внутренние разговоры — с ним. 'Я с этим живу', говорит она. 'Варшавская мелодия' построена на непредсказуемости встреч, непредсказуемости, усугублённости реакций и желаний двух людей. До последней секунды постановки, зрителю будет интересно, сколько же в них в каждом, осталось памяти о них двоих.