Если...

Конец 1950-х и начало 1960-х в европейском кино были ознаменованы всплеском так называемых новых волн. В разных странах возникали целые плеяды молодых режиссеров, пришедших со свежими идеями и отбросивших большинство авторитетов прошлого и современного. Но если, скажем, во Франции, Чехословакии или Советском Союзе в фильмах нового образца доминировала форма и визуальные решения, то англичане выстрелили залпом социально острых лент, в которых отчетливо прослеживались протестные настроения и критика многовековых устоев британского общества. За эту резкость с легкой руки одного театрального критика движение получило название «рассерженных молодых людей». Одним из ярких представителей которых был Линдсей Андерсон, начавший карьеру с социальных документалок, а позже дебютировав в игровом кино с жесткой и бескомпромиссной картиной «Такова спортивная жизнь». Вторую свою работу режиссер посвятил уже проблемам образования, вернее закрытым школьным сообществам и царящим там порядкам. Действие фильма происходит в престижной милитаризированной школе для мальчиков, жизнь в которой построена по принципу армейской части и является моделью всего общества. Есть «деды», приближенные к руководству, есть новобранцы и аутсайдеры, которых грубо заставляют принимать действующие порядки, а есть те, кто держится середины. Большинство из них предпочитает отмалчиваться и шестерить у «дедов», но случаются и те, кто наивно желают дышать свободой в затхлой школьной атсосфере. Руководство предпочитает произносить пафосные речи, а учителя – раздавать подзатыльники. Но ни те, ни другие особо не вмешиваются во внутреннюю кухню школьников, давая «полицаям» лицензию на самосуд во имя мнимых благих целей. Но то, что для кого-то Родина, для других лишь клочок шерсти на соске. Смелый для своего времени фильм Андерсона сумел стать звеном в киноцепочке знаковых картин о проблемах европейских школьников, которую начали Жан Виго («Ноль за поведение»), Франсуа Трюффо («Четыреста ударов») и завершил Стэнли Кубрик («Заводной апельсин»). Фильмы условной тетралогии ужесточались от фильма к фильму, прослеживая все стадии школьного и социального аутсайдерства. Если параллели с великими французами лежат на поверхности, то связь с вышедшей спустя три года лентой Кубрика во внутренних мотивах и в личности главного героя. Внимательный зритель не может не заметить насколько много общего у героев МакДауэлла в обеих фильмах. Настолько, что Алекса Деларжа можно считать эволюционировавшим (или инволюционировавшим?) преемником Майкла Тревиса. У Андерсона он только начинает ожесточаться, вступая в первые конфликты с обществом. Насилие, несмотря на жестокую, но довольно сюрреалистичную концовку, пока не приобрело приставку «ультра», а кисы соглашаются на старый-добрый «сунь-вынь» почти добровольно. Музыкальные интересы еще не охватили Людвига Вана, но классика на патефоне уже звучит. Остались еще обломки морали и элементы уважения к старшим, да и дружкам еще далеко к одетым по последней моде отморозкам в белом из футуристического Лондона Кубрика. Майкл развешивает постеры с интернациональными революционерами, осваивает повадки хищников и выдает в себе начинающего ницшеанца, вскользь рассуждая о войне, как о главной творческой силе человечества. «Если...» условно можно поделить на две части. В первой режиссер немного иронично рассуждает о подавлении личности в репрессивной системе, где не разрешают носить длинные, почти битловские прически, но прикрывают глаза на табак и алкоголь в укромных местечках кампуса. По-настоящему жестокий момент в фильме всего один, после которого и происходит слом в психологии героев, остальные же, в том числе и финальная резня, исполнены в сюрреалистическом ключе и несут непроизвольный оттенок комичности. Завершает же фильм режиссер размышлением о проблематике бунтарей без цели, развенчивая романтический ореол мучеников, сложившийся в начале фильма и намекая, что если революция и созрела, то делать ее, увы, некому. Симптоматично, что фильм получил Золотую пальтовую ветвь на следующий год после майских волнений 1968 года, что можно считать первым шагом к деромантизации смутных идеалов революции ради революции. Некоторая мягкость Андресона вполне объяснима тем, что «рассерженные» британцы к 1968 году уже успели немного спустить пар, и попытались посмотреть на ситуацию под другим углом. Режиссер уже не принимает ничью сторону, пряча отсутствие позиции за остроумием и не всегда оправданным сюрреализмом. Если же продолжать аналогии с «Заводным апельсином», то можно сказать, что если последний был настоящей диссертацией на тему насилия, жестокости и общественных пороков, то фильм Андерсона можно считать только старательной и талантливой дипломной работой на эту же тему. Все же глубины и умения смотреть в корень Андерсону порой недостает, хотя в фильме достаточно интересных и новых идей, которые, к сожалению, не были собраны твердой режиссерской рукой в рамках четкой концепции. Выразительные эпизоды чередуются с необязательными, темп повествования неровный, а использование ч/б кадров вперемешку с цветными съемками объяснимо только с производственной точки зрения. В историческом контексте «Если...» ценен, прежде всего, позицией создателей, так громко заявивших обществу о том, что в школьных королевствах все далеко не так идеально. И хотя определенные художественные недочеты у фильма имеются, ругать его сложно, ведь за смелость и открытие миру дьявольской ухмылки Малкольма МакДауэлла простить можно многое.

Стремление администрации Каннского фестиваля следовать духу времени нередко 'назначало' в шедевры совершенно 'ровные' и казалось бы совсем не выдающиеся картины. Вот к примеру, поговорим о фильме 'Если...'. Мог ли на следующий год после Парижской революции 1968 года, сорвавшей Каннский фестиваль, победить на этом празднике кино фильм конформистский и заурядный? Я думаю что нет. Уверен, что особо не сговариваясь жюри ведомое Лукино Висконти выбрало самый скандальный. противоречивый и предоставляющий различные толкования фильм. А такой картиной оказался в тот год фильм Линдсея Андерсона 'Если...'. 'Если...' предлагает нам модель прогнившей до основания системы, лицемерной и опасной. Как может руководство одного из самых престижных образовательных заведений допускать чтобы ученики выстроили возрастную вертикаль насилия и подавления воли друг друга, да еще и поддерживать этот уклад? А там ведь было еще и сексуальное насилие, причем видимо как норма. Режиссер лишь раз намекнет. А чванливые преподаватели? Похоже они совсем и не заботились о своем профессиональном соответствии. Дети ведь все стерпят. Не меньше достается и священникам. Конфликт обозначен и непременно должен придти к своему апогею. Тем более, если во главе спонтанно возникающей оппозиции стоит иронически относящийся ко всему и ухмыляющийся герой Малькольма МакДауэлла. И не нужно укорять меня в том, что 'Заводной апельсин' был снят позднее. Поверьте, он будет поступать точно такими же методами как и Алекс. Это сейчас выстрелы в школах уже никого особо не смущают похоже, как в Америке, так и в Москве (сколько за последний год было случаев, а?), а для тех лет предложенный сатирическо-милитаристский финал показался вероятно определенным футуристическим отступлением. Режиссер еще добавил сюрреализма - невесть откуда берущиеся патроны, ружья и гранаты, бессвязность повествования, голую женщину с большой грудью и явно негармоничными формами, крупные планы микробов... К тому же, Линдсей снимал кино там, где сам учился. Именно поэтому, как я думаю, фильм показался более продвинутым нежели 'Дзета' или 'Беспечный ездок' (кстати, соперники по Каннам). Ну а при высталвении оценки я просто руководствовался впечатлениями. 'Заводной апельсин', 'Слон' и 'Зло' Хофстрема были в декартовых координатах истории кино много позже, но для меня - раньше. А фильм Андерсона им проигрывает. Такие дела. Вероятно в тех местах где режиссер старался удивить современников, ничего совершенно не срабатывает. Остается лишь незаурядный режиссерский почерк и очень достойная игра Малкольма. 6 из 10

В голове подростка любого пола и в любом времени живёт неимоверное количество тараканов, там выстроен собственный мир с определённой системой ценностей и своими законами. И Линдсей Андерсон покоряет тем, что показывает зрителю этот мир без прикрас и не разграничивает фантазию и вымысел. Вот ученики частной школы для мальчиков разбирают булочки, втихомолку курят, задирают друг друга-словом, ведут размеренную жизнь среднестатистических школяров. А между этими обычными событиями их жизни то преподобный Вудс зачем-то возлежит в ящике, то девушка из кафетерия набрасывается на посетителя с утробным рёвом. Как тут разобраться в этой мешанине событий, если сами учащиеся спорят о войне, попутно сетуя на неприятный запах изо рта. В этой школе младшие ученики прислуживают старшим, которые с ухмылочками отбирают себе тех, кто 'посимпатичнее',а за проступки твёрдая рука преподавателя награждает плетью. Но вот три друга решили дать отпор сложившемуся порядку, и это у них получилось-красочно и жестоко. Хмм...если только Мик и это не выдумал...

Принято считать, что лишь вторая и третья части трилогии Андерсона («О, счастливчик!» и «Госпиталь Британия») – собственно сатира, а «Если…» - лишь художественный отклик на события мая 1968-го и 1960-е вообще. Однако, достаточно лишь пересмотреть «Если…» в зрелости, чтобы увидеть, сколь все в нем несерьезно, ведь собственно бунту уделено лишь последние десять минут картины, остальной метраж – саркастическая насмешка над социальными и политическими порядками в Англии. Палочная дисциплина, лицемерие, насилие над инстинктами, казарменные порядки – все то, что свойственно большинству закрытых учебных заведений во все времена (и не только в Британии), Линдсей Андерсон знал не понаслышке, ведь сам учился в одном из них. Когда-то пожилой воронежский киновед высказал мнение о том, что «Заводной апельсин» был ответом Кубрика на «Если…», а «О, счастливчик» - реакцией на «Заводной апельсин». Это мнение имеет под собой основание тем более, что во всех трех снялся Макдауэлл, это его лучшие роли (даже не помню, где он еще отметился кроме разве что в «Калигуле» и «Ландшафте с фигурами»). Тем не менее, как бы то ни было, «Если…» - предельно сатиричный фильм, а наиболее дискуссионные сцены разворачиваются, как мне представляются, в воображении персонажей, а не в реальности. В одном из эпизодов Мик стреляет в фотографии, и одна из пуль попадает в шофера машины, в котором едет королева, в нескольких сантиметрах от августейшей особы. Андерсон и его сценаристы Шервин и Хоулетт, видимо, считают, что вся система, выстроенная поколениями отцов порочна, основана на подавлении и безоговорочном подчинении традициям. Лучше всего это воплощено, как им представляется, в жизни закрытых учебных заведений. Оттого метафоричность и притчевость «Если…» бьют мимо цели, ведь время, когда протестантизм в союзе с властью управлял душами, прошло. Персонажи картины, воплощающие собой поколение детей, полностью отвергают те традиции, которые им навязывают, оттого они вздыхают спокойно лишь тогда, когда сбегают в город от палочной дисциплины и ханжества (воображаемая «звериная» игра с девушкой, где только не будет процитирована от «Забриски-пойнт» до «Последнего танго в Париже»). Вообще желание снять иносказание привело Андерсона к ограниченности замысла и узости его эстетического воплощения куда большим, чем в «Этой спортивной жизни», без пяти минут шедевре. Лобовая плакатность «Если…», желание его создателей вызвать у зрителя ненависть к традиционным порядкам, как в закрытых школах, так и в европейских странах (а может быть и в СССР, в этом смысле мало чем от них отличающемся), намерение, чтобы зритель во что бы то ни стало сочувствовал Мику и его команде, сильно обедняет художественное значение этой незаурядной ленты. Британия всегда кичилась своей приверженностью традициям, что вызывает тошноту у Андерсона, ведь он видит за этим лицемерие и насилие над чувственной жизнью людей. Однако, время показало, что правы были скорее Кубрик и Берджесс, чем он – всякое насилие порождает ответ, часто непропорциональный по своей вредоносности в отношении того, против чего он бунтует. Тем не менее Андерсон продолжит свое заигрывание с контркультурным ценностным нигилизмом в ленте «О, счастливчик», на мой взгляд, если не более удачной, то по крайней мере более масштабной по охвату социальных проблем, чем первая часть трилогии и точно более культовой в синефильской среде.