Слепые свидания

Этот старый город, поросший человеческой суетой, дремлет в объятиях ветров и дождей, а пробуждается с лучащимся солнцем из горных вершин. Кварталы советских времён и обшарпанные стены квартир, пропитанные холодом и одиночеством, отражают своеобразную кататонию людей, которые разучились плыть по течению жизни и выбились из городского ритма. Сорокалетнему учителю Сандро не везёт в любви, — его родители мечтают о хорошей невестке и внуках, а он до сих пор ведёт холостяцкий образ жизни, пытаясь продлить свою молодость, как и его друг Ива. Вместе они находят спутниц на сайтах знакомств и назначают им свидания. Но встречи проходят без какой-либо искринки и романтики, даже когда пары отправляются на койки дешёвых гостиниц, где они скромно посиживают и болтают ни о чём или неловко молчат, словно в людях сломался какой-то механизм, который не починить. Однако, после очередного неудачного свидания, Сандро встречает обаятельную Манану и влюбляется в неё. Но она оказывается замужней, а её супруг выходит из тюрьмы по условно-досрочному освобождению. По ироничному стечению обстоятельств их пути пересекаются и все трое отправляются вместе в небольшое путешествие по обратной стороне города. Смурые и пасмурные городские районы. Бесконечно серые будни и блуждающие в кругу одиночества души. Такой Тбилиси изображает Леван Когуашвили, — без «туристических» панорам и столичного глянца, а выхолощенный и простой, под стать героям фильма, — город, практически утративший своё «тбили»-тепло, что ощущается в конфликте поколений и «холодной», почти бесстрастной атмосфере. Одни волнуются за других и учат жизни, а те живут по-своему, забывая о любви, поскольку больше привыкли к одиночеству. Будто переродившись, Сандро с Мананой учатся чувствовать и любить заново — молча, робко, платонически. Они бережно обнимают друг друга, боясь рассеять образовавшее между ними это зыбкое, хрупкое нечто. Блуждая по городским улочкам, герои, точно взрослые дети, ищут понимания, сострадания, сочувствия; ищут выход из тупика, в который себя загнали; ищут себя в других, чтобы укрыться в надёжном пристанище. Они скитаются по лабиринтам души, но каждый раз возвращаются обратно, — туда, где воздух едва проникает в лёгкие, и пространство между стенами сужается с диафрагмальным движением. Отсюда хочется бежать, освобождать вместе с сигаретным дымом горечь или оставлять на прибрежном песке следы внутренней пустоты. Но исчезнуть навечно им не по силам, так как они лишь те самые лепестки из подчас звучащей грустной грузинской песни, что лишь колышутся на ветру. А со временем и засыхают с приходом задумчивой и умиротворённой старушки осени. Но Когуашвили не замыкает свой фильм в четырёх обветшалых стенах, разве что в стенах души, и, как ни странно, в этой какофонии жизни ловит своеобразный едва слышный ритм. Минутные наслаждения он находит в хачапури и бутылке чачи, в танце и футболе. А ещё в капельках дождя. Его картина напоминает лодку, качающуюся на волнах; ей некуда плыть, но и в ней бывает уютно. Люди ослепли от одиночества, но всё ещё способны осязать. Не обязательно нужна музыка, чтобы танцевать; не обязательно видеть город, когда можно слышать его. И даже вальсировать под этим неутихающим шумом, доносящимся с гостиничного балкона, откуда город как на ладони. Однако режиссёр не покажет ни виды старого Тбилиси, ни воды Куры, — он лучше расскажет о них, ведь там страшно заплутаться, потерять себя. В одиноких местах, на лодочных качелях или осеннем пляже, люди находят свой укромный уголок, с которым можно почувствовать своё единство; крохотный мир, приютивший их в долгом пути. Здесь слышно биение города и медленно тянется время. Здесь можно раствориться в объятиях ветров и дождей. Здесь сыро и серо. Серые стены. Серое небо. Серый закат. Дыши.