Второй раз

Последний фильм из неофициальной 'параноидальной' трилогии Джона Франкенхаймера. То, что только обозначалось в 'Маньчжурском кандидате' и 'Семи днях в мае', теперь развертывается перед нами в самом ярком свете. Середина 60-х - в США время расцвета научной фантастики. Филипп Дик, Роберт Шекли, Роберт Хайнлайн в своих романах рассматривали в большей степени формы контроля над обществом, отвечали на вопросы об эволюции теории прав человека... Франкенхаймер играет именно в их системе координат. Он не предполагает, а утверждает: глобальный заговор существует. Есть организация, которая без проблем может вам сделать за считанные часы место в обществе - дипломы самых престижных вузов, карьера, подтверждения профессиональности. Опытные руководители даже знают о ваших пожеланиях - когда Вы были под действием сильнодействующих препаратов они узнали у Вас какой профессией Вы хотите заниматься на самом деле. Мы можем Вам помочь сделать новую жизнь. А что будет, если мы захотим отказаться - Вам просто покажут пленку, в котором будет изображен один из Ваших кошмаров (на самом деле, все ведь было наяву)... В этом фильме блистает Рок Хадсон. На мой взгляд - это лучшая роль в его карьере. Думаю, что он больше заслуживал приза Каннского фестиваля, нежели Пер Оскарссон. Нет ничего удивительного, что фильм Франкенхаймера не выиграл Каннский фестиваль и не получил даже ни одной номинации на Оскар. Безупречно сделанный фильм выглядел настолько передовым, что его лучше было не заметить, чем объяснять всем почему его наградили... 10 из 10

В наши дни быть свободным — значит иметь возможность производить что угодно, иметь что угодно, потреблять что угодно и трансформироваться во что угодно. © Жан Бодрийяр, 'Пароли. От фрагмента к фрагменту'. Точёный анализ конспирологического триллера 'Seconds' голливудского постановщика Джона Франкенхаймера указывает, что картина отражает модель современного мира симулякров точнее некуда. Здесь бодрийяровская система вещей доводится до абсолюта, когда материальной 'вещью' становится собственно сам человек. Артур Хэмилтон — архетипичный приверженец американской мечты, человек, чьи желания были противоествественны и привиты ему внешним миром и капиталистической идеологией — решается на гарантированное ему за лаве физическое перерождение. Но парни из агенства, ювелирно пересадившие тлеющему благосостоятельному старику свежую плоть с покойника, создают самый настоящий симулякр — материальную оболочку с искуственной биографией, за которой прячется немощный отверженец разочаровавшийся в идеалах, навязанных ему обществом потребления. Трансформировавшись в модного художника-модерниста Тони Уилсона, Хэмильтон оказывается среди таких же опустошённых манекенов и сознаёт, что пал жертвой консюмеризма. Инсценировано всё — от смерти старика до типа случайно встреченной на берегу женщины, которая тащит Тони на гедонистическую винную оргию. В поисках ностальгического созерцания Хэмилтон не может ни за что уцепиться, сознавая эфемерность своих желаний и потребностей. Он не оставляет после себя ничего, кроме уничтоженной материальной составляющей. Без идеологического базиса и социального статуса Хэмильтон/Уилсон - аморфный биоматериал, коим и служит в беспощадно-кафкианском антиголливудском бэд-энде, нагло порвавшем американцам шаблон. Франкенхаймер сделал идеологически правильное кино. Но в эпоху глобализации в связи с техническим апгрейдом, вся эта материальная шелуха, которой обрастает человек, медленно переползает на мониторы и интерактивные табло и становится бесплотной информацией в чистом виде. И этот замечательный опередивший своё время философский сайнс-фикшн, ныне очень зря позабытый-позаброшенный, спокойно даёт фору нынешним, блеклым и лишённым эрекции блокбастерам. 8 из 10

Как долго живут фильмы? В зависимости от контекста С подачи Славоя Жижека, который в своём новом «Киногиде извращенца» прошёлся по двум десяткам значимых и не очень фильмов мирового кино, выискивая в них идеологическую подоплеку, я обнаружил, как минимум, одно белое пятно в своём образовании. Это был фильм 1966-го года «Вторые», который я, как выяснилось, не видел. Добившись высокого уровня материального благосостояния, банкир Артур Хэмилтон потерял что-то очень важное. Пожалуй, даже самое главное – смысл жизни и счастье, с которым нам так хочется отождествлять самих себя. От этого он начал испытывать всё возрастающую тоску, одиночество, отчуждение, в том числе и от собственной супруги, а также депрессию и экзистенциальный страх. Воспользовавшись его положением, некая «прогрессивная», но при этом тайная организация сделала Хэмилтону предложение, от которого не советовала отказываться. В буквальном смысле ему предложили прожить другую жизнь. Артур не без колебаний согласился, и после операционного вмешательства превратился в художника и вдобавок красавчика Тони Уилсона. Однако довольно скоро он разочаровывался и в своём новом беззаботном существовании… В обширном творческом наследии Джона Франкенхаймера, чья фильмография насчитывает более сорока только режиссёрских работ, Seconds (иногда у нас переводят как «Секунды», но речь здесь идёт именно о товаре второго сорта) не относятся к главным достижениям. Нельзя сказать, что все остальные работы Франкенхаймера были исключительно шедеврами, как и то, что данный фильм получился слабым. Но, по крайней мере, спустя 47 лет после премьеры эта выразительная экспрессионистская антиутопия не выглядит таким уж откровением и, по моим представлениям, остаётся в тени других своих лент-ровесников. Рассуждая о недолгожительстве фильмов, я нахожу, что главным камнем преткновения, не позволяющим им выдержать испытание временем, является «запечатленное время», которое, в отличие от литературного текста, визуально и не даёт разгуляться фантазии зрителя. Будучи прикованным к устаревшей картинке, он находит в ней либо мало, либо совсем ничего общего с тем миром, который его окружает в данный момент. А это существенно мешает отождествлению с персонажами, а значит, слабо способствует погружению в кинематографическую стихию. Почему же тогда иногда получается так, что критики/киноведы называют шедеврами те работы, в отношении которых обычный зритель делает кислую мину. Просто они, будучи людьми более насмотренными, и, как результат, более искушёнными, в соответствии с уровнем компетенции и профессионализма способны видеть ещё и контекст. Чаще всего именно он определяет значимость того или иного фильма, а не уровень эмоционального подключения, которым как правило руководствуются зрители. Если у новых фильмов контекст просматривается с трудом – с ними, как со старыми вещами: прежде чем выбросить, надо чтобы они, как следует, отлежались на чердаке или в подвале, - то с классикой, вне зависимости от того смотришь ты кино в первый раз или пересматриваешь, всё время помещаешь её в контекст. Одни картины с годами окончательно дряхлеют, но некоторые неожиданно набирают силу и свежесть. Эти, иногда необъяснимые, иерархические перемещения с течением лет могут, если не перевернуть вверх ногами табель о рангах, то, по меньшей мере, внести в неё серьёзные коррективы. Так что же Seconds? Несмотря на вечно-актуальную тему, Франкенхаймер, как мне показалось, слишком заметно игнорировал психологию, без чего стремительное желание Тони Уилсона вернуться к прежней жизни выглядит каким-то слишком скоропалительным, подрывая доверие, а следом и интерес к фильму в целом. Но зато по ходу просмотра у меня одна за другой всплывали ассоциации с другими фильмами 1966-го года. То с «Чужим лицом», оперативно снятым в год выхода одноименного романа Кобо Абэ, то с «Персоной» Бергмана, то с экранизацией Рэя Бредбери «451 градус по Фаренгейту», то с репрессированным советской цензурой на целых 5 лет «Андреем Рублёвым». Во всяком случае, языческий праздник Ивана Купала, увиденный Тарковским, невольно перекликнулся с праздником вина, превращенным Франкенхаймером в разнузданную оргаистическую мистерию. Как не трудно заметить, Seconds встраивается в очень даже впечатляющий контекст. А поскольку все эти фильмы снимались в один год, трудно заподозрить постановщика в сбыте секонд-хенда: похожие идеи именно что носились в воздухе, будоража сознание режиссёров на разных континентах. Полагаю, что некую роль в идейной направленности Seconds сыграла и опубликованная на Западе в 1964-м году книга Кришнамурти «Подумайте об этом», где ниспровергаются убеждения о том, что спасения можно достичь деньгами и успехом, так как погоня за ними приводит лишь к увеличению страданий. Сейчас, как и тогда, многие непременно хотят быть кем-то, но парадоксальным образом такая установка плодит всё новых и новых посредственностей. Артур Хэмилтон понял это лишь после того, как стал Тони Уилсоном.

Выбор черно-белого цветового решения для этого фильма - несомненно верный и даже яркий ход - обыденность и тягучая скучность жизни главного персонажа великолепного подчеркивается полутонами серого. Кино заставляет задуматься над такими важными для каждого вопросами: Насколько ты доволен своей жизнью? Счастлив ли ты? Почему нет? А что бы ты изменил в своей жизни, чтобы достичь удовлетворения от собственного существования? Главный герой практически насильственно лишается своего прошлого и получает новую личность. Как? Ничего фантастичного - косметическая хирургия, большие деньги (по меркам 60-х годов) и нужные связи. Предполагается, что новая личность без груза надоевшей семьи с новой работой, соответствующей твоему подсознательному желанию, должны возродить юность человека и дать ему второй шанс на счастье. Но... можно поменять 'фасад' и окружение, но каждый из нас потянет за собой то, что невозможно изменить извне - свою суть. Если ты не был счастлив в прошлой жизни, то, не найдя причину прежде всего в себе, и в новой жизни ты будешь тем же 'человеком в футляре'. Главный герой в фантастическом исполнении Рока Хадсона замыкается, потом пускается во 'все тяжкие' и, наконец, после разговора по душам с собственной вдовой осознаёт что, собственно, НЕ ТАК было в его жизни. Он просит о третьем шансе, но дадут ли его ему - очень большой вопрос? Хорошая драма для думающих с талантливо накрученным саспенсом и подобранным саунтреком. Правда фантастики в этом фильме я не заметила - всё вполне реально! У фильма есть недостатки - некоторые сцены можно было бы слегка сократить, какой-то аспект самопознания раскрыть отчётливее, но это мелочи... Итого, заслужено 8 из 10

«Не думай о секундах свысока, наступит время – сам поймешь, наверное…» У каждого человека есть мечта. Счастливчик тот, у кого она становится частью жизни, освещая дорогу как путеводная звезда. Не станет новым откровением мысль о том, что люди порой начинают сомневаться в некогда заветной цели. Тогда мечту прячут где-то на задворках памяти, в потайном кармашке души. С течением времени она меркнет, исчезает, заглушаясь некими бытовыми хлопотами. Человек устроен так, что достигая успеха в одном, он ощущает дефицит в другом. То, что не осуществилось, гложет его, вновь становясь смыслом существования. У сильных мира сего, обладающих властью, положением и богатством, нет-нет да и возникает желание сбежать от нескончаемых котировок валют, статистических расчетов или депозитных процентов. Можно, конечно, подыскать подходящее хобби. Но что делать тем, кому хочется враз бросить все: изменить внешность, взять другое имя, исчезнуть для всех, начав совершенно новую жизнь? Вот и герой нашего повествования Артур Гамильтон - успешный банкир в возрасте – изнывает от скуки. Жизнь в браке уже давно нельзя назвать семейной идиллией: жена отдалилась, а дочь после замужества практически не навещает родителей. От прежних увлечений остались разве что спортивные трофеи на комоде да пожелтевшие фотографии в альбоме. Лишь рисунки в гараже напоминают о том, что Артур некогда мечтал стать живописцем. Странный и тревожный звонок помогает открыть глаза: шанс начать все заново есть. Гамильтон навсегда исчезнет, возродившись с новым именем, новым лицом, – успешный, молодой, знаменитый и самое главное – свободный. Придти к осознанию того, что же на самом деле происходит с персонажем фильма «Вторые», не так-то просто: режиссер Джон Франкенхаймер основательно нагнетает атмосферу «зашифрованными мистическими ассоциациями и непроясненными загадками». Главный персонаж все больше становится похож на профессора Фауста. Тревожная музыка, играющая на нервах, словно смычком по оголенным проводам, сопровождает визуальный ряд, полный эффектных ракурсов, собранных воедино монтажной свистопляской. Порой кажется, что режиссер работает уж как-то нервно: множество склеек, быстрый разгон, мгновенное торможение. Но затем непроизвольно срабатывает эффект присутствия, мастерски задействованный Франкенхаймером. Съемка, позволяющая нам словно наблюдать сквозь дверной глазок, подтверждает подозрение о том, что по ту сторону экрана сейчас захлопнется мефистофелевская ловушка. Одна только сцена с погружением в сон главного героя после дозы некоего наркотического средства, может развить паранойю. Кажется, что лицо банкира снято со всех возможных ракурсов, быстро перетасованных в произвольном порядке. Мир «второго шанса» состоит из обсуждения будущей легенды, подбора профессии, любимых занятий. Все фиксируют скрытые камеры, упрятанные в обивку микрофоны, и Артур – это одновременно и клиент, и жертва. Вопрос лишь в том, будет ли клиент прав или будет мертв. Но вскоре ход ленты начинает носить более спокойный характер. После дикой по натуралистичности сцены пластической операции, позволяющей зрителю ощутить себя ассистентом хирурга, подающим скальпель и зашивающим раны, наступают прогулки у моря по песчаному берегу в компании очаровательной блондинки. Яркий свет бестеневых ламп над головами людей в белых масках, хладнокровно рассекающих ушные и носовые хрящи, сменяется общими планами набережных и демонстрацией полотен в мастерской художника. Фильм-перевертыш с некой политической подоплекой, в угоду времени раскрывающий существование могущественных тайных корпораций, отпускает в свободное плавание суденышко, заселенное теориями заговоров и нечестными играми больших политиков и бизнесменов. Теперь перед нами скорее драма простого человека, вырвавшегося из плена забот, но не испытывающего полного счастья от всей этой красоты по-американски. Сложно сказать, хотел ли проговорить что-то режиссер об индивидуальности каждого человека или показать, куда приводят мечты, но зерна сомнений он роняет в землю обильно и с размахом: мы, сидя у экранов, невольно задумываемся о правильности выбора героя. Можно ли убежать от самого себя? Поначалу фантасмагория, приключившаяся с Артуром, интригует. Ведь план, очень схожий с тем, который некогда задумал Том Рипли, работники корпорации привели в исполнение идеально. Артур, по сути, стал пустым сосудом, наполняемым «по ситуации». Из стареющего неброского человечка в сереньком костюме он превратился в пышущего здоровьем красавца-живописца, пользующимся популярностью в обществе. Франкенхаймер верен себе: темп фильма вскоре вновь меняется, вовлекая героя в дикую оргию на празднике вина. Ручные камеры словно отданы в руки упивающимся вином и счастьем хиппи: мужчины и женщины беззастенчиво сбрасывают одежды и прыгают в большую бадью с виноградом, приплясывая и обливая друг друга соком, брызжущем из спелых ягод. Кружась и подскакивая, оптика в бликах заката запечатлевает счастливое лицо героя, перемазанное виноградным жмыхом, груди истерически смеющихся женщин, спутанные волосы, обильно политые молодым вином. Дикие пляски напоминают античную вакханалию. Тем внезапней «похмелье», поджидающее зрителя за углом рассказываемой истории. Лента пропускает зрителя полтора часа кряду сквозь параноидальные тиски бездушной машины по перерождению банкиров в плейбоев и наоборот. Финальный аккорд все же возвращает нас на грешную землю: прозрение будет столь внезапным и шокирующим, что фильму и по сей день удается сохранять одну из самых непредсказуемых концовок в истории кино. И даже если финал, воплощающий собой экзистенциальный ужас, покажется закономерным, он все равно вызовет массу вопросов. Что же нам нашептывает режиссер? То ли он хочет вынести приговор тоталитаризму, то ли декларирует истину «ищи самого себя». И речь даже не о том, принадлежит ли человек обществу и в результате этого не имеет право решать за самого себя. Речь, скорее, о том, что нужно встать и выйти из ряда вон, а получится или нет – решать тебе, не взваливая это на плечи еще кого-то. Но не забывай, что где-то в темноте тебя будет поджидать коварный Мефистофель.

Так поет Вячеслав Петкун в одном из своих творений. Поет о другом, но уж больно хорошо цитата вписывается в то, что мы видим на экране. Я не буду сейчас пространно рассуждать о том, что жизнь дается человеку только один раз, что нужно быть самим собой, что никогда не поздно все изменить и сделать таким образом вторую попытку без всякого хирургического вмешательства. Это темы, над которыми время от времени задумывается каждый. Под впечатлением от какого-либо события или просто так, когда захочется вдруг бросить взгляд назад или вперед. Поэтому не мне вам по этому поводу читать морали. Скажу лишь, что идейно фильм хорош. Как «напоминалка», выражаясь современным языком. Впрочем, хорош он и визуально, и драматично, и сюжетно. Во многом, кстати, «Вторые» на самом-то деле оказались Первыми. Уважаемый зритель, при просмотре ты ловил себя на том, что невольно проводишь аналогии с фильмом «Игра»? Было что-то такое неуловимое, что навело тебя на мысль о «Шоу Трумана»? Или, может быть, в твоем сознании промелькнуло «Вечное сияние чистого разума»? Всё это ни в коем случае не в упрек создателям этих замечательных картин. Просто любопытное наблюдение. И напоследок. Захотелось послушать песню «No Second Chance» группы «Blackmore's Night». Кино и музыка – они ведь всегда где-то рядом…

По аналогии с магазинами вторичной одежды можно было бы назвать фильм Secondary Life – «Вторичная жизнь». Мы живем в эпоху самокопирующихся копий, давно забывших об оригинале. Мы единички и нули в мире, где все необходимое печатается на 3D-ксероксе или генетическом конвейере. В обществе потребления все маркируется как бывшее в употреблении (секонд-хенд) или как единожды употребляемое (эксклюзив). В действительности и то, и другое функционирует в одной потребительской Сансаре. Об этом никуда не едущем колесе и сизифовом проклятии человеческой спицы рассказывает фильм Франкенхаймера. В духе монтипайтоновского скетча про бухгалтера, решившего переменить судьбу банкир Артур тоже пытается сбросить с себя ярмо профессии, жизни, прожитой «не хуже других», «успешно», «богато», «комфортно» – то есть совершенно бездарно. В кафкианской истории о загадочной конторе, дающей второй шанс за наличный расчет, все пугающе и тревожно. По-фрейдовски проговаривается одна из маскирующих вывесок загадочной фирмы: «Честный Арни. Торговля подержанным мясом». Конечно, Артур тоже окажется подержанной тушей, донором органов, циферкой в чьем-то бухгалтерском отчете… Но пока старый и усталый Артур превращается в спортивного красавца Тони – по принципу компенсации банкир волшебно трансформируется в художника (благо, есть картины написанные кем-то впрок). Думается, что почти каждый заштатный экономист мечтает стать авангардным живописцем, спортсменом, киноактером... Но всякий раз мешают: друзья и родственники, работа, «порядок вещей». Или, еще точнее: трусость, конформизм, творческая импотенция, толстый живот и т.п. Кстати, то, что фильм родом из шестидесятых, тоже очень важно для понимания сюжета. Именно в это время общество престижного потребления получило второй исторический шанс. Как страшный сон прошел период маккартизма, Карибский кризис, увертюра холодной войны Запада и Востока… Серия контркультурных, политических, сексуальных и эстетических революций прокатилась в несколько волн по всей планете. Казалось, что «Парижский май» 68-го или Вудсток 69-го – только начало. В действительности шанс уже был упущен, вновь не хватило: политической воли и организации, серьезной критики и рефлексии, последовательных коллективных действий... Страдания без цели и боли банкира Артура – симптоматичное ощущение представителя среднего класса шестидесятых, поколения, равнявшегося на рекламных Джонсонов, привыкшее в жизни и мысли в кредит. Худшее, что можно сделать для облегчения этой фрустрации – обратиться к «специалистам»: различным мозгоправам и тренерам «личностного роста», обещающего результат уже после первого применения дорого эксклюзивного средства. Именно это и делает Артур – меняет место, декорации, внешность, визитную карточку, как в программе защиты свидетелей. Но фактически Артур-Тони – это просто мертвец в отпуске, молодящийся старик, который может обмануть зеркало, но не самого себя. Впрочем, и свежевстреченную девушку он тоже не обманет – в момент не слишком порывистой страсти она называет Тони «грязным старикашкой». Ближе к концу истории вдова-жена скажет еще точнее: «Артур умер задолго до того, как оказался в этом отеле». Метаморфоза обмена жизнями оказалась возможной именно потому, что отчужденный от близких, от дома и работы, от собственных желаний и талантов Артур был с самого начала лишь человеческой оболочкой. Настоящее отчуждение – это не продукт эксплуатации труда, не картинка из учебника истории. Это невидимая граница, разделяющая самых близких людей, и еще ограничитель внутри тебя самого, всякий раз предупреждающий тебя от рискованного поступка, творческого акта, решительного объяснения, нового жизненного интереса… В первом случае, стоит обратить внимание на поцелуи без любви Артура и его жены, а потом Тони и его любовницы. Мы видим также в доме Артура раздельные супружеские кровати, догадываемся, что дети живут отдельно и совершенно не нуждаются в родителях – признаки прогрессирующего отстранения, камуфлируемые атмосферой домашнего комфорта. В «альтернативной» жизни Тони этих спрятанных границ еще больше: его новые увлечения, любовь, творчество – все чистая симуляция. В действительности Тони связан по рукам и ногам, и его компенсационная «самореализация» в качестве художника никого не обманывает. Можно купить чужие картины и организовать выставку, но с талантом этот номер не пройдет. В результате другая жизнь Артура, несмотря на радикальную медицинскую и социальную трансформацию – это та же самая жизнь, построенная на самообмане и угасающей инерции. Судьбы героев связываются неразрывной лентой Мебиуса. Второй шанс остается вторичным, сетевой маркетинг по продаже Secondary Life оказывается грандиозным мошенничеством. Но фатальная невозможность изменить жизнь, ничего по существу не меняя – это, так сказать, философская сторона дела. В работе анонимной конторы, ворочающей большими деньгами, не до философских сентенций. Поэтому в технологии продажи альтернативной мечты есть конкретный механизм мошенничества. Предоставляя клиенту выбор: стать, например, теннисистом или художником, Артуру предъявляется улика из сферы бессознательного. Якобы, находясь в состоянии гипноза, он проговорился о намерении стать художником. При этом, намного раньше, при первом визите в контору Артура просили назваться Уилсоном. Несомненно, что художник Уилсон – это просто свободная вакансия, которую безальтернативно получает клиент. Таким образом, подмена декораций или даже тела – это отвлекающий прием от главного надувательства: продажи чужой мечты. Как говорит Делёз, если ты оказался в мечте другого, значит тебя поимели. Именно на этом впаривании клиентам чужих желаний (принадлежащих обычно рекламодателям, идеологам, «лидерам мнений» и т.п.) построено функционировании общества потребления, и как его метафоры – кафкианской конторы по продаже подержанных тел. Аверс и реверс фальсифицированного выбора (банкир/художник) представляют собой одинаково безнадежные попытки убежать от неизбывной фрустрации или депрессии субъекта общества потребления. Между тем, депрессия, которой массово страдает и молодежь – это настоящая болезнь нашего века, обусловленная системным сбоем ценностных координат. Когда то, к чему ты всегда стремился (карьера, богатство, миллионы «лайков» и т.п.) оказывается пустышкой, тебя настигает девятый вал неврозов и фрустраций. Когда в общей гонке за успехом, на первых этапах «пошаговой самореализации» времени на рефлексию нет, ситуация терпима. Но для Артура из «Вторичных», сосредоточенность на своих мыслях и ощущениях гибельна, поскольку он прекрасно понимает, что проживает чужую жизнь. Индекс Доу-Джонса может расти или падать, квартальные показатели опережать или отставать от плановых, но существование в роли единички и нолика, в качестве «человекочаса» или «физического лица» несомненно унизительно. Невыносимая жуть финала картины воспринимается как таковая лишь в силу нашего внутреннего резонанса. Это обычный синдром экзистенциальной тревоги уже переваренных обществом потребления субъектов. Когда-то, в далеком детстве, мечтается стать космонавтом, писателем, художником… Но люди вынужденно становятся бухгалтерами, банкирами, адвокатами, а иногда, в силу особой необходимости: ассенизаторами, полицейскими, исполнителями наказаний… Как происходит эта удивительная подмена личной фантазии? Какая жестокая социальная логика переделывает внутренний мир человека и приводит его в полное соответствие с рыночной эффективностью и политической конъюнктурой? Можно ли убежать от принудительной переделки? Какие желания принадлежат мне, а какие инженерам и операторам систем, которые Делез и Гваттари называют «машинами желания»?

Кажется, еще Оскар Уайльд советовал человечеству быть поосторожнее со своими желаниями – а то вдруг сбудутся. О том же рассказывал и модный современный философ Славой Жижек на примере этой самой картины. Да, ничто не ново под луной и все, что говорят современные мудрецы, было сказано давным-давно и лучше. Герой «Вторых» совету, как водится, не внял и поэтому картина получилась крайне грустная. Выражение лица уставшего пожилого человека, решившегося на операцию, просто-таки удручает: это выражение смертной тоски и полнейшего смирения с судьбой. При том, что это успешный банкир и «счастливый» семьянин. Вот чего еще человеку нужно? А просто дело в том, что услуги по смене личности очень дороги, поэтому их могут себе позволить только очень богатые люди. Так весь средний класс целиком остался за бортом, а сценаристы попали в свою собственную ловушку. Вроде бы очень хочется сопереживать персонажу, но не совсем понятно - сопереживать чему именно. Виноградная оргия «перерожденных» героев в середине фильма очень похожа на тусовку хиппи. Что неудивительно, ведь «Вторые» сняты в шестидесятые. Википедия говорит, что началом движения хиппи считается 1965 год, но первые ласточки, естественно, летали по Америке и раньше, так что, «Вторые» просто попали в струю. Правда, фильму это не помогло и в свое время его мало кто оценил. Но потом, со временем, картина породила маленький такой культ. Формально она очень интересна и даже экспериментальна местами, особенно в первой половине, но не представляет собой безупречно цельное произведение, распадаясь на несколько частей, которые заметно различаются стилистически и по настроению. Диалоги часто довольно непритязательны и драматические коллизии упрощены в угоду сайфаю, который не требует достоевских нюансов и толстовских глубин. Новая жизнь главного героя показана всего парой сцен. Но «Вторых» все равно стоит смотреть, как необычный синефильский эксперимент с формой и как картину с большим, хотя и не до конца реализованным, сюжетным потенциалом. Фильм перекликается с такими произведениями, как «Шоковый коридор» Сэмюэла Фуллера, «Кома» Майкла Крайтона, «Степной волк» Гессе (и, в меньшей степени, его странная экранизация) и даже «Тринадцать» Гелы Баблуани. Кто-то углядел влияние этой картины и на Дэвида Линча. Если вышеперечисленные произведения и личности вам интересны, то «Вторых» определенно стоит смотреть. В наше параноидальное время этот необычный фильм, как и его герой, тоже заслуживает второй жизни. Я так вообще не сомневаюсь, что рано или поздно нас ждет римейк, который, надеюсь, не опошлит изначальную, очень гуманистическую и вполне даже трогательную идею.

Зачастую люди жалуются на жизнь, проклиная всё на свете, сокрушаются об упущенных возможностях и утраченных шансах. Закрадывается мысль о том, что всё сделанное в абсолютном масштабе – ложное, ненастоящее. Достижения имеют вес, удельно меньший, нежели капля моря в океане. Вслед за этим приходит желание новой жизни, где всё было бы иначе, где всё можно было бы исправить, где второй шанс уже не был бы безвозвратно потерянным. Но где гарантии, что перерождение – это залог счастья? Изменится ли вообще что-либо, будь возможность прожить жизнь заново? Обречён ли человек на страдания? Можно ли от них избавиться, убежав в мечту? В 1966 году на экраны вышел триллер американского постановщика Джона Франкенхаймера «Seconds», в котором режиссёр изысканным киноязыком, соединившим развлекательное и интеллектуальное, выразил свою точку зрения на заявленные проблемы. Фильм повествует о банкире Антониусе Уилсоне, переживающем кризис среднего возраста и поглощённом апатией, которому поступает предложение от таинственной организации обрести новую жизнь. Жизнь, где все его несбывшиеся мечты станут явью, где он сможет скрыться от надоевшего приевшегося окружения. Где он наконец-то найдёт себя настоящего. Для него будут созданы исключительные условия для самореализации и наслаждения жизнью. Как не трудно догадаться, ничего хорошего из этого не выйдет. Франкенхаймер высказывает идею неизбежности и ценности каждой секунды (здесь, вероятно, сказывается двоякость названия) своей жизни. Даже если по каким-то невероятным стечением обстоятельств вы обретёте второй шанс, нет ни одной гарантии, что он не будет так же бездарно упущен, как и прежде. Джон Франкенхаймер сумел сотворить кино, одновременно являющееся фантастическим триллером с действительно тяжёлой удушающей атмосферой и глубокой экзистенциальной драмой. Нельзя не отметить иронию судьбы, имевшую место быть в жизни исполнителя главной роли Рока Хадсона. Он, простой необразованный водитель, послужил болванкой, из которой боссы студии Universal International, по собственному велению, сотворили звезду Голливуда первой величины. Обладая репутацией героя-любовника, настоящего мачо, Хадсон был вынужден всю жизнь скрывать свою гомосексуальность, открывшись миру лишь за два месяца до смерти. Подобно своему герою, Рок Хадсон имел второй шанс, он прожил две жизни. Но были ли в них мгновения счастья? 9 из 10