Форс-мажор

Форс мажор или Однажды в Альпийских горах В мировом кино из года в год абсолютно по-разному пытаются раскрыть тему семьи, разные истории, сюжеты, перспективы, все они обличают множество человеческих пороков, проявляющихся в перосанаж, их характерах, игре актеров. Люди знают множество фильмов, приемущественно снятых в США на эту довольно широкую и необъятную тематику: «Семейка Аддамс» Барри Зонненфельда, «Крёстный отец» Фрэнсиса Форда Коппола, «Отрочество» Ричарда Линклейтера. Шведский кинематограф – не исключение, режиссёр Рубин Эстлунд в картине «Форс мажор», который вышел в прокат 2014 году, изобразил совокупность проблем, которые так или иначе пересекаются с темой семьи. Благополучная семья из Швеции, отдыхающая во Французских Альпах, во время завтрака попадает под сход лавины. Глава семьи в панике бросает жену с детьми и убегает, никто из них не пострадал, но трусливый поступок некогда сильного в глазах семьи мужчины делит их жизнь на до и после. Первая проблема, которую хочется выделить – восприятие партнерами друг друга. В начале фильма мы видим привыкшую друг к другу пару, испытывающую кризис в браке, которая надеется, что совместный отдых поможет им вновь сблизиться, ведь дома, в Швеции, из-за работы и бытовых проблем они почти совсем не проводят время вместе (при этом они снимают один номер вместе с детьми, что уже портит эту идею). Все становится только хуже, особенно их отношения начинают рушиться после инцидента с лавиной, что неудивительно, ведь в представлении Эббы (главная героиня фильма, мать семейства) её муж, Томас, – защитник, а не жалкий трус. Это наслоилось на и не без того истощенный брак, вследствие чего у всех закрадываются мысли о разводе, в том числе и у детей. Ставя героев в одну неприятную ситуацию за другой, режиссер мастерски демонстрирует нам, как одна стрессовая ситуация может запустить целую цепь откровений — когда вроде бы близкие люди вдруг обнаруживают друг в друге худшие стороны, что становится триггером для разрушения брака. Сами дети ведут себя нервно, они довольно взрослые, чтобы понимать, как следует себя вести, при этом легко заметить их несдержанность, в тех моментах, когда родителям требуется минимальное понимание, тепло и поддержка. В некоторых сценах прослеживается их разбалованность и вседозволенность, отсутствие в их жизни ценностей, заинтересованности в чем-либо и потребительское отношение к жизни, родителям, они транслируют критический взгляд режиссёра на современный подход к воспитанию. Уважение человека самого к себе во время кризиса среднего возраста может неожиданно для него самого исчезнуть, ведь любой кризис, будь то подростковый или средневозрастной, меняет представление человека о самом себе. Сложность второго варианта в том, что от тебя зачастую зависят другие люди, и ты как бы уже не можешь «проявить слабость», как Томас, который от разочарования в себе потерял контроль над эмоциями и устроил истерику при семье. Фильм за счет сдержанной цветовой группы, неспешного ритма и сюжетной легкости, предсказуемости дает шанс разглядеть те самые насущные проблемы, которые большинство переживают изо дня в день.

5 дней семейного отдыха в Альпах, где каждый следующий день длиннее предыдущего. На вторые сутки, когда обычный обед чуть было не обернулся трагедией — милую летнюю террасу могло накрыть гигантской лавиной, но посетители ресторана отделались лишь испугом и снежной взвесью, — на пике общей паники Томас, схватив свой Айфон и перчатки, бросился спасаться, напрочь забыв о жене Эббе, сыне Гарри и дочери Вере. Несложно предположить, что данное событие не лучшим образом отразилось на отношениях между членами семьи, привыкших к условиям демократической несвободы, заботливо огораживающей от настоящего, безразличного и опасного мира. Отдых идёт к чертям, дети обижены и в панике, мать не находит себе места и не может поверить ни в произошедшее, ни в свои чувства, ни в реакцию Томаса, который решил вести себя как-будто ничего и не случилось, и даже не хочет объясниться или извиниться. Вместо этого отец семейства просто отрицает факт своего бегства. Происходит газлайтинг наоборот: жена всё пытается вразумить мужа, ведь он упорно не хочет признавать то, что случилось, и его страх заключается больше не в том, что он струсил, а скорее в том, что он оказался не мужчиной, что, впрочем, в его представлении взаимоисключающие понятия. Рубен Эстлунд довольно точно и без труда находит причину семейного кризиса: стигматизация и навешивание ярлыков требуют вести себя определённым образом. Ценности, укоренившиеся в обществе, просто не приемлют тот факт, что человек может иметь краткосрочные и долгосрочные отношения одновременно и при этом быть счастливой матерью, успешно воспитывающей двоих детей. Социальные установки настолько глубоко укоренились в головах, что когда Томас сталкивается с реальностью, в которой все идеалы разбиваются об эволюционные инстинкты, он не может поверить в то, что он не такой, каким его хочет видеть общество, а мир его жены оказался разрушен. Однако если хладнокровие и храбрость — сильные черты личности, то это вовсе не значит, что трусость, важнейшее качество эволюционного процесса, — порок, о чём осторожно говорит режиссёр. Эмоционально выливающиеся за край последние два дня в итоге завершаются эгоистичным актом самопожертвования, расшатывающим конструкцию сложившихся социальных институтов, диктующих поведение и желания как отдельно взятого человека, так и общества в целом. Кажется, что вот-вот будет либо большой взрыв, либо медленное угасание жизни в лицах персонажей. Но нет, режиссёр заставляет детонировать лишь описанное отречение от себя, происходящее и продиктованное исключительно в рамках общественных норм. Значит ли это, что Томас и Эбба усвоили урок? Да. Но это был урок, который они хотели получить, но не тот, который им был нужен. И если вглядеться в суть усвоенной морали, то она, будучи абсолютно правдивой в вакууме, всё же окажется насквозь противоречивой, с учётом проведённых наблюдений: симбиоз невозможен. Рубен Эстлунд кормит персонажей тем, к чему их вкусовые рецепторы уже привыкли, тем, что они хотят в очередной раз получить на обед. Именно поэтому я не верю главному герою, с напускной уверенностью отвечающему на вопрос удивлённого сына: «Ты что, куришь?» Единственное настоящее здесь — твёрдо идущая в никуда, словно буржуа из «Скромного обаяния буржуазии», толпа, в то время как не обременённые стигматизирующими тараканами не стали пренебрегать удобствами общественного транспорта. 6 из 10

К сожалению, тенденция такова, что все большему количеству лент создатели навешивают ярлык 'арт-хаус'. В кинотеатр стало тяжело ходить, фильтра хорошего кино нет. Так же и с независимыми проектами. Их стало слишком много, потому что модно. Безусловно. 'Форс-мажор' - драматургия, игровое кино с остросоциальным контекстом. Отчасти удалось разглядеть художественные метафоры автора. Правда, не всегда получалось извлечь из них смысл. Моя вина? Да. Подобного формата картины снимаются для определенного круга зрителей. К сожалению, мой набор художественных восприятий отторг 'Форс-мажор'. Возможно, местами стоило разжевать чуть тщательнее. Да, это кино для думающих людей, но заставить думать можно по-разному. С одной стороны можно размышлять о происходящем на экране, искать смысл, гиперболы, параболы, парафразы. При этом вывод художественных образов на поверхность совсем не означает отклонение от цели 'думающего кино'. Открытые образы рождают лишь иного рода размышления. Случается, что восхищаешься самим использованным приемом, рассуждаешь о первопричинах и последствиях. И такие рассуждения гораздо продуктивнее, нежели игры в сыщика образов. Говоря о 'Форс-мажоре', показательна сцена с бегущей толпой. Кажется, как раз в этот момент Томас окончательно убеждается в своих страхах. Толпа - лавина, волна, поглотившая его. Внутри творятся безумство, неконтролируемый хаос. И когда волна достигает берега, у тебя есть всего пару секунд, чтобы перевести дух и приготовиться к новым ударам. Нарастающее несчастье жены, обозленные дети, страх одиночества. Для Томаса лавина - это не стихия, но сама его жизнь, стремительным потоком несущаяся под откос. Лавина помогла ему вывести проблемы наружу. Но хочется ли ему их решать? Может проще довести себя до ручки? Окончательно сломаться? Нервный срыв? Тогда окружающие пожалеют и простят. Но в данном случае жалость и жалкий - антонимы. Эбба разочарована не в раскрывшейся сущности Томаса, но в его категорическом отрицании действительности. Она не истеричная женщина, не плакса. В сложившейся ситуации вынести сор из семьи, копаться прилюдно в своем грязном белье - единственное верное решение. Возможно, удастся достучаться до Томаса и вернуть его к реальности, спасти семью. В конечном итоге, она сама доказывает Томасу, что он все-таки настоящий защитник семьи. Фильм неплох, очень неплох. Но боюсь, после просмотра он переходит в категорию непонятых. Вялое же течение отодвигает к призрачным перспективам на повторный просмотр. Не понят мной остался и контраст лавины на фоне затяжных молчаливых размышлений. Но думаю, это от моего невежества, неспособности глубже проникаться в художественный мир автора. 6 из 10

Какова нужда в видимости? Настолько ли она велика, чтобы сохранять семью и связь, независимо от очевидной 'неискренности' частиц и участников? Настолько ли велика, чтобы исключать любую возможность предоставления вниманию связанных видимостью того, что выступает контекстом взаимоотношений? Настолько ли, чтобы очевидные вещи были рассматриваемыми с дистанции сугубо зрительского (потребительского) изумления, из глубины литературного 'Как если бы'? Видимость, если она действительна (необязательна) - не страшится быть видимой, но отчего же действенной (актуальной) она считается лишь по мере приобретения качественной 'невидимости'? Отчего рассуждение необходимо ведётся 'в контексте', таким образом в основание рассуждения полагая нечто столь хрупкое и оскорбительно 'женственное'? Или же контекст не есть видимостью? В таком случае, к чему установление видимости сверх существующего и предположительно определяющего её контекста? Если контекст есть природа вещей, то видимость выступает культурой вещи - или культурой обращения с вещами - или культурой реакции, рождаемой вещью - или культурой, как сферой влияния вещей, приобретающих известную независимость от контекста, удаляющихся от корней настолько, насколько древесная крона может подниматься над почвой в её слепом стремлении к свету. Но в то же время, представление о дереве - представление человеческое, то есть отношение имеющее либо к контексту либо к видимости, и в этом случае есть ли хоть малейшая гарантия того, что 'дерево, которое мы знаем растущим' - не есть видимостью знания, дерева, роста, слепоты и в принципе необходимости умозаключать? Видимость - это наличие гнезда и страх, испытываемый маленькой девочкой, вообразившей себя новорожденным птенчиком, не успевающим и позавтракать толком, как ветвь, поддерживающая её дом (место рождения), оказывается на невообразимой высоте, при одной только мысли о которой холодеют неокрепшие крылышки, а редкое оперенье поднимается дыбом. В то же время, состояние детства остается контекстом человечества, и страх одиночества - есть видимость, необходимая для сохранности гражданского общества. Кто бы назвал видимостью эту девочку, - и даже если найдётся человек в достаточной степени эгоцентричный (альтруист), чтобы не признать её присутствие, то и он, исходя из недр губительного самомнения, не сможет отрицать дара её воображения. Но имеет ли воображение отношение к видимости более, нежели к контексту, или же оно исключительно одаренно в творении именно собственного (индивидуального) поля влияния? ... Так обстоит дело и с данным семейством, персонажами кинокартины, с постановкой чьей 'жизнедеятельности' довелось ознакомиться на бесплатном показе на улице Межигорской в Киеве около двух недель назад. Можно ли говорить об этом фильме, как предмете искусства всерьёз, учитывая возможности, которые нам преподносят технологии - это вопрос. Но в основании затрагивается куда более значимый, нежели сохранность отдельной семьи, опыт - нечто катастрофическое и неминуемое, от чего вынужден отгораживаться как зритель, так и персонаж, какое-то, возможно, тотальное суеверие, некая беспросветная глупость, на которой (оказывается) зиждется как нужда общения, так и тяга к уединению. Нет нужды в лавине, чтобы прочувствовать самое нутро - таково положение вещей сегодня. Достаточно быть 'начеку' и сохранять известную долю ницшеанской подозрительности. 6 из 10