Жмурки

Как и дилогия о Даниле Багровее, седьмая лента мастера – даже не столько рефлексия о 1990-х, сколько размышление о цикличности исторических судеб России, о русской ментальности, о свойственном ей наслаждении насилием, о размытости границы между палачом и жертвой. Ведь нет ничего случайного в том, что герои Панина и Дюжева, весь фильм вершащие суд над другими, в финале оказываются в пассивной позиции, испытывают насилие на самих себе (именно для того, чтобы это подчеркнуть, и нужна режиссеру длинная и невыносимая в своей натуралистичности сцена изъятия пули из простреленного живота Сергея). В отличие от Кубрика в «Заводном апельсине» и Тарантино в «Бешеных псах», эпизоды из которых Балабанов открыто цитирует (Кубрика – в сцене насилия под музыку, Тарантино – в эпизоде издевательств над милиционером), он не упивается жестокостью и ужасом, как его американские коллеги, не заигрывает со смертью. Как в полной мере показала картина «Я тоже хочу», российский постановщик всегда воспринимал кончину человеческого существа как таинство (просто в финальной ленте это выражено открыто), но парадокс «Жмурок» в том и состоит, что это никакая не комедия, даже не «черная», а порой циничные шутки (в том числе и расистские в адрес того же «Баклажана») вовсе не отражают позиции автора, но указывают на духовное уродство антигероев, узость их мировоззрения, искалеченного непрерывным презрением своих носителей к человеческой жизни. Несмотря на колоритные типажи бандитов, ушедшие, что называется «в народ», «Жмурки» отнюдь не исчерпываются ими и связанными с ними ситуациями (хотя, безусловно, игра Михалкова и Маковецкого оставляет далеко позади все остальные актерские работы). Мастер выразительных деталей, Балабанов, кажется, перенасыщает ими свои картины, порой они нужны ему для фоновой аутентичности, иногда для символической нагрузки, но чаще всего для выхода за пределы банальных жанровых шаблонов, для жизненности кинематографического содержания. Такова татуировка «СССР» на груди Михалыча, образ упитанного ребенка, который всегда присутствует при его делах, или антиподная взаимодополняемость образов Сергея и Саймона (первый из которых – «квасной» патриот и к тому же верующий, а второй – дебиловатый поклонник всего иноземного), или кричащие от нищеты провинциальные улицы с ветхими постройками, обшарпанными интерьерами и бедно одетыми горожанами (как больно смотреть, например, на интеллигентного вида персонажа Бычкова, появляющегося в эпизоде с ребенком в зоомузее: грязные волосы, старый плащ и подобострастный взгляд). Как всегда все у Балабанова имеет свою цель, нет ничего лишнего, и хотя насыщенность сюжета жестокостью кажется в данном случае чем-то примитивным, чрезмерным и банально «чернушным» (как посчитал, например, Сергей Кудрявцев, противопоставив «Жмуркам» эстетский «Город грехов» Роберта Родригеса, вышедший в том же году), однако, это все же поверхностное восприятие. Кому-то спустя почти двадцать лет после выхода на экраны «Жмурки» покажутся сатирой, шаржем, даже утрированной карикатурой на 1990-е (для кого-то «лихие», а для кого-то «святые»), однако, нет ничего удивительного в том, что открываются они вузовской лекцией, на которой «на пальцах» разъясняется преемственность 1990-х нашему времени. А уж финал (возможно, вообще лучшее в плане концептуальной меткости, что есть в картине) так вообще подводит зрителя к выводу, что изменились лишь декорации, но не суть постсоветского периода в истории нашей страны, да и вообще не она сама. Многие даже спустя годы недоумевают, как режиссер «Брата», «Брата 2», «Войны» и «Жмурок», мог снять «Груз 200»? Ведь, казалось бы, он всегда был критиком постсоветского социума, за что он тогда так «припечатал» СССР? Но напомним, что Балабанов снял еще «Про уродов и людей» и «Морфий» - тоже довольно нелицеприятные портреты России, но уже дореволюционной. По этой причине в «Жмурках», как и в предшествующих картинах мастера, при внимательном зрительском взгляде, становится заметно масштабное размышление режиссера о России вообще, без деления ее истории на периоды, и, надо признать, довольно безжалостное, максималистское, как в эстетическом, так в нравственном отношении. Даже экранизации произведений Беккета и Кафки, с которых Балабанов начал свою режиссерскую карьеру, были настолько контекстуально конкретизированы, что публика понимала: она увидела не абстрактные притчи о человеческом уделе, а фильмы именно о России. Что же касается «Жмурок», то, мне представляется, именно эта лента в ее грязно-смазанной цветовой гамме (забыл отметить, что чисто колористически картины мэтра также продуманы очень тщательно) – художественный трамплин прямо к «Грузу 200», хотя между ними и затесалась обманчиво простая мелодрама «Мне не больно».