Посторонний

В «Постороннем» — экранизации культовой повести Альбера Камю — Франсуа Озон, кажется, сознательно отказывается от привычного кокетства, выбирая неожиданную сдержанность и строгость формы. Мы знакомимся с Мерсо (Бенжамен Вуазен) — скромным алжирским клерком, который приезжает на похороны матери, но не проливает ни единой слезы. Камера медленно скользит по залитым солнцем пространствам, дистанцируясь от героев, и в этой намеренной холодности первых кадров считывается поклон Микеланджело Антониони. Зрителю предлагают не просто наблюдать со стороны за равнодушием главного героя к влюбленной в него Мари (Ребекка Мардер), а прожить это отчуждение вместе с ними. Озон замедляет ритм так, что время в кадре обретает гипнотическую плотность. И в этой тягучей пустоте выстрел на пляже уже не создает ощущение привычной кульминации — это лишь машинальная реакция на духоту, песок и режущий глаза свет. Во время судебных заседаний и в тюремной камере — где Мерсо судят скорее за отсутствие «правильных» эмоций, чем за само преступление. Здесь «Посторонний» уверенно ступает на территорию Ингмара Бергмана. Социальные маски слетают, оставляя героев один на один с их хрупкостью и страхами. Именно в эти последние минуты по-настоящему раскрывается глубина картины. Мне видится, что Озон снял кино не столько о конфликте с обществом, сколько о мучительном поиске честного собеседника внутри самого себя. Итог: Перед нами не типичное кино Франсуа Озона, а сложный инструмент для разглядывания собственных душевных пустот.

I'm alive, I'm dead I'm the stranger Killing an Arab (с) The Cure Роман Альбера Камю я помню достаточно хорошо, чтобы следить не за сюжетом, а за тем, что увидит в нём Франсуа Озон. «Посторонний» относится к числу тех книг, которые кажутся завершёнными и самодостаточными. Любопытно было узнать, сможет ли режиссёр обнаружить в романе что-то новое, не разрушая его и не подгоняя под современные интерпретации. Ведь экранизировать Камю — значит заранее согласиться с тем, что тебя будут сравнивать не с другими фильмами, а с книгой. Озон не пытается спорить с Камю и не пытается его модернизировать. Это очень бережная экранизация. Многие сцены воспроизведены почти буквально. Диалоги звучат так, как могли бы звучать на страницах книги. Алжир снят не как экзотическая декорация, а как пространство повседневной жизни, в котором люди работают, купаются, влюбляются, скучают и совершают ошибки. В этом смысле фильм оказался гораздо ближе к духу романа, чем я ожидал. Особенно удачно получился сам Мерсо. В книге его часто ошибочно воспринимают как человека без эмоций. На самом деле он чувствует достаточно многое. Он просто не желает притворяться и подстраивать свои чувства под ожидания окружающих. В фильме эта особенность сохранена. Перед нами не холодный монстр и не философский символ, а обычный человек, который почему-то не играет по правилам общества. Именно поэтому суд над ним постепенно превращается в суд не над убийцей, а над человеком, отказавшимся изображать скорбь, любовь и раскаяние в тех формах, которые считаются обязательными. Но самое интересное связано с теми редкими моментами, когда Озон всё же смещает акценты. Камю писал роман внутри колониального Алжира, однако колониальный контекст почти не интересовал большинство поколений читателей. И для меня главным был Мерсо. Всё остальное существовало вокруг него. Даже убитый араб оставался безымянным. Я знал о нём меньше, чем о многих второстепенных персонажах. Озон ничего не меняет радикально. Он не превращает фильм в политический манифест и не навязывает зрителю современные трактовки. Но он делает нечто более тонкое. В какой-то момент начинаешь замечать людей, которые в романе обычно оставались на периферии внимания. В результате убийство на пляже перестаёт выглядеть лишь философской иллюстрацией абсурда. За ним вновь проступает человеческая реальность. Именно поэтому выбор песни в финальных титрах кажется особенно удачным. Звучит Killing an Arab группы The Cure, написанная под прямым впечатлением от романа. Когда Роберт Смит сочинял её в конце 1970-х, он писал прежде всего о состоянии Мерсо. Пляж. Солнце. Револьвер. Выбор между действием и бездействием. Араб в песне существует почти так же, как и в восприятии Мерсо: не как самостоятельный человек, а как часть экзистенциальной ситуации. После фильма Озона эта песня неожиданно звучит иначе. Она не перестаёт быть песней об абсурде и отчуждении. Но теперь за философской конструкцией снова виден человек, которого убили. Возможно, именно поэтому финальные титры запоминаются. Они соединяют два способа чтения одного и того же текста: первый сосредоточен на сознании Мерсо, второй напоминает о тех, кто оказался за пределами его взгляда. Удалось ли Озону снять великий фильм? Не уверен. Иногда картина кажется слишком почтительной по отношению к первоисточнику. Некоторые сцены настолько аккуратно следуют роману, что теряют самостоятельную энергию кино. Временами возникает ощущение, что перед нами очень качественная иллюстрация к книге, а не полностью независимое произведение. Но, возможно, именно в этом случае такая сдержанность оказывается достоинством. Озон не пытается переписать Камю, улучшить его или разоблачить. Он просто перечитывает роман вместе со зрителем, сохраняя его философскую силу и позволяя увидеть то, что прежде легко оставалось незамеченным. Для экранизации «Постороннего» это уже немало. Более того, после просмотра мне захотелось снова открыть сам роман. А это, пожалуй, лучший комплимент, который можно сделать подобному фильму.

Визуальное переосмысление повести Альбера Камю 'Посторонний' получилось красивым, живым и многозначительным. Чёрно-белая палитра не смогла скрыть великолепие пейзажей и шикарную игру актёров. Фильм рассказывает трагическую историю молодого мужчины Мерсо, совершившего социально порицаемый поступок и не возжелавшего оправдываться за него. Этот фильм можно назвать так: 'Что, если бы люди говорили только правду и ничего кроме правды'. В начале фильма зрителю может показаться, что Мерсо - человек с полным отсутствием эмпатии. Он равнодушно смотрит на страдания слабых и не пытается им помочь. Ничего не вызывает у него ярких эмоций. Ему никого не жаль. Нарцисс? Психопат? Подождите с выводами. К середине фильма зрителю уже кажется, что у Мерсо скорее глубокая депрессия, нежели психопатия. Однако кадры его повседневной жизни говорят об обратном. Мерсо всё-таки получает удовольствие от обыденных вещей. Вкусная еда, купание в море, интим с женщиной не отталкивают его, а значит у него есть моральные силы и желание всем этим заниматься, чего обычно не бывает у человека в депрессии. К концу фильма зритель отчётливо видит, что Мерсо олицетворяет собой философа, который познал сущность бытия и больше не желает играть социальные роли, а решает остаться лишь сторонним наблюдателем. Поэтому он так спокоен, отстранён и предельно честен с окружающими. Режиссёр Франсуа Озон максимально передал контраст между Мерсо и обычными обывателями, городскими мещанами. Даже собственный суд не заставил Мерсо выйти из себя - на суде ему было предельно скучно. Он смотрит на всё вокруг, как на мышиную возню. И мы, глядя глазами главного героя, сами замечаем, что основная деятельность любого человека - мышиная возня, не заслуживающая того, чтобы изображать заинтересованность в ней. Мерсо молча 'щупает' этот мир в разных его проявлениях. И одним из таких проявлений становится убийство человека. То, что творится у Мерсо внутри, так и остаётся загадкой практически до конца фильма. Главный герой немногословен, потому что говорить, по большому счёту, и не о чем. Ему всё предельно ясно. Осознанно вовлёкшись в новую игру под названием 'Правосудие' Мерсо лишь удостоверился в своих философских догадках о смысле человеческой жизни. Его просто нет. 'Все мы виновны и все приговорены'. По-настоящему чувствовать удовольствие от жизни он начинает лишь тогда, когда смиряется со своей участью. Никто больше ничего от него не хочет и он может себе позволить быть самим собой - сторонним наблюдателем за тем, как солнце прокладывает путь в сырую холодную камеру через отверстие в потолке. Немногословным и умиротворённым ценителем жизни в том месте, где больше никто не носит маски. Визуальная составляющая фильма завораживает. От красивых актёров невозможно отвести взгляд, а пейзажи старого Алжира просто прекрасны. Крупные планы чисты, точны и выверены до миллиметра. 10 из 10

«Посторонний» - это идеал. Идеал угасающего мировоззрения европейского модернизма, будто бы со скрипом стальных машин и орудий закрывшего дверь перед вопросами, которым не нашлось ответа в отведенное историей время. Отчаянная преемственность философской мысли, со всем пафосом Франции. Роман базированный и честный, иллюстрация-воспитание корня философских и политических идей Камю. Одновременно же это скромный художественный манифест, ставший настольной книгой сизифов, бунтарей и богоборцев старой школы. Умеренно радикальная причина переоценки ценностей. Метафизика случайного убийства перед лицом любой общественной моральной конструкции. Фильм Озона собственным настроением близок, но лишь в мире кино, современного кино. Наполненная вдохновением смелая попытка, это неясное эстетическое прочтение культового говорит автономно. Учитывая продолжающийся, уже долгоиграющий всплеск интереса к классике литературы и кино среди экранизаций и ремейков, фильм претендует на звание своевременного глотка свежего воздуха и долгожданного откровения о том, как можно снять литературу без искажения личной трактовкой, без нарочитого визионерства. История Мерсо прочитана и будто бы понята, но все же что-то не так. Солнце оказывается слишком ярким, входит в зенит. И кто-то на несколько мгновений слепнет от незаурядной жестокости сущего. Саундрек Фатимы аль-Кадири, бесконечный саунддизайн, рисующий нерв колониального Алжира, задает напряжение сценам прикосновения лица главного актера с окружающим пространством и собственным отражением. Гулкие и изнурящие пассажи пробуждаются очередным ревом неразборчивой молитвы. В этой застывшей и слышимой тревоге предчувствие знакомой трагедии. Преисподняя обыденности в ощущении континента, опасность поджидает любого авантюриста за каждым углом. Жара становится ощутимой и усыпляющей. Красота, идеальность и эротизм человеческих тел гипнотизируют зрителя. Нож или пистолет. Мы не замечаем судьбы, которая развертывается, и будто бы иногда забываем, что она уже известна. Снятый скурпулезно в настоящем, вводящий в иллюзию прошлого, без стойкого ощущения кальки или аллюзий. Нечто отдаленно похожее можно было ощутить при просмотре литературного, «по-европейски» сдержанного «Франца». Нельзя не отметить операторскую работу, вернувшую к жизни на время хронометража нарочитые штрихи камеры, кадры, игру со светом. Зритель в опасности потеряться во времени, стать дезориентированым синефилом, хотя бы на доли секунды. Он должен принять и уважить наследие через стиль. Экранизация говорит. Делает это с эстетическим напором, в который погружает, и дает острую причину ввергнуться с головой в конфликт. О неоднозначности перед собственной картиной Франсуа Озон прямо упоминает в интервью. Главный герой тверд, осязаем. Мы можем почувствовать героя, но понять в полной мере — нет, как и режиссер. Посторонний чрезмерно близок и далек ему одновременно с точки зрения художественного напряжения, не беря в оборот культуру и время. Непосредственная экранизация. И да, мы действительно в очередной раз можем его видеть на экране (после эканизации Висконти с Марчелло Мастроянни), эту загадку под изнуряющим солнцем, которая касается каждого из нас. Видеть с должной долей поэтической магии кино. Его мать умерла, но зрителям нет никакого до этого дела. Как и в большинстве случаев по ту сторону экрана или книги. И в этом уж точно есть смысл.

'Посторонний' Камю является топ3 моих любимых книг, поэтому к просмотру я изначально относился критически. Что хорошо: передан дух книги, атмосфера бессмысленности, тягучести жизни, музыкальное сопровождение отлично вписывается в эти действия, актёрская игра на высшем уровне и красивые пейзажи. Также есть рефлексия над историей в отношении арабов и режиссёр справедливо замечает, что в книге эта линия немного выпала из общего повествования, но через монолог Мерсо раскрывается и то, как нет никакой разницы между собакой и человеком. Поэтому концовка вполне понятна - рефлексия и своеобразная просьба о прощении. Что не очень хорошо: тем, кто не читал книгу, будет не совсем понятно, о чём вообще эта история. Хоть фильм и следовал книге и был очень близок к ней, но очень не хватало мыслей Мерсо. Через его внутренний монолог лучше раскрывается эта история и идея Камю. 9 из 10 Идеального фильма по 'Постороннему' едва ли можно ожидать хоть когда-либо.

«Посторонний» это идеал. Идеал угасающего мировоззрения европейского модернизма, будто бы со скрипом стальных машин и орудий закрывшего дверь перед вопросами, которым не нашлось ответа в отведенное историей время. Отчаянная приемственность философской мысли, со всем пафосом Франции. Роман базированный и честный, иллюстрация-воспитание корня философских и политических идей Камю. Одновременно же это скромный хуожественный манифест, ставший настольной книгой сизифов, бунтарей и богоборцев старой школы. Умеренно радикальная причина переоценки ценностей. Метафизика случайного убийства перед лицом любой общественной моральной конструкции. Фильм Озона собственным настроением близок, но лишь в мире кино, современного кино. Наполненная вдохновением смелая попытка, это неясное эстетическое прочтение культового говорит автономно. Учитывая продолжающийся, уже долгоиграющий всплеск интереса к классике литературы и кино среди экранизаций и ремейков, фильм претендует на звание своевременного глотка свежего воздуха и долгожданного откровения о том, как можно снять литературу без искажения личной трактовкой, без нарочитого визионерства. История Мерсо прочитана и будто бы понята, но все же что-то не так. Солнце оказывается слишком ярким, входит в зенит. И кто-то на несколько мгновений слепнет от незаурядной жестокости сущего. Саундрек Фатимы аль-Кадири, цикличный саунддизайн, рисующий нерв колониального Алжира, задает напряжение сценам прикосновения лица главного актера с окружающим пространством и собвенным отражением. Гулкие и изнурящие пассажы пробуждаются очередным ревом неразборчивой молитвы. В этой застывшей и слышимой тревоге предчувствие знакомой трагедии. Преисподняя обыденности в ощущении континента, опасность поджидает любого авантюриста за каждым углом. Жара становится ощутимой и усыпляющей. Красота, идеальность и эротизм человеческих тел гипнотизируют зрителя. Нож или пистолет. Мы не замечаем судьбы, которая развертывается, и будто бы иногда забываем, что она уже известна. Снятый скурпулезно в настоящем, вводящий в иллюзию прошлого, без стойкого ощущения кальки или аллюзий. Нечто отдаленно похожее можно было ощутить при просмотре литературного, «по-европейски» сдержанного «Франца». Нельзя не отметить операторскую работу, вернувшую к жизни на время хронометража нарочитые штрихи камеры, кадры, игру со светом. Зритель в опасности потеряться во времени, стать дезориентированым синефилом, хотя бы на доли секунды. Он должен принять и уважить наследие через стиль. Экранизация говорит. Делает это все с эстетическим напором, в который погружает, и дает острую причину ввергнуться с головой в конфликт. О неоднозначности перед собственной картиной Франсуа Озон прямо упоминает в интервью. Главный герой тверд, осязаем. Мы можем почувствовать героя, но понять в полной мере - нет, как и режиссер. Посторонний чрезмерно близок и далек ему одновременно с точки зрения художественного напряжения, не беря в оборот культуру и время. Непосредственная экранизация. И да, мы действительно в очередной раз можем его видеть на экране (послсе эканизации Висконти с Марчелло Мастроянни), эту загадку под изнуряющим солнцем, которая касается каждого из нас. Видеть с должной долей поэтической магии кино. Его мать умерла, но зрителям нет никаого до этого дела. Как и в большинстве случаев по ту сторону экрана или книги. И в этом уж точно есть смысл.

В 2025 году Франсуа Озон решился экранизировать роман «Посторонний» Альбера Камю. Главный герой, Мерсо, едет на похороны матери и не проявляет никаких сожалений по поводу утраты. Затем он возвращается в свою обычную, размеренную жизнь. Беседует с соседом-сутенёром и помогает тому составить письмо, чтобы отомстить девушке. Наблюдает, как другой сосед, Саламано, бьёт свою собаку. Заводит роман с Мари. Но весь привычный ход жизни меняется после прогулки по жаркому пляжу. Камю пишет от первого лица. Стиль его – сдержанный, почти репортажный, только фиксирующий факты. Именно через эту интонацию мы и знакомимся с главным героем. Но всё же... Мерсо не настолько безразличен и равнодушен, каким кажется на первый взгляд. Когда дело касается природы – окружающего мира в широком смысле – Мерсо сбивается на поэтическую интонацию: «Брызги рассеиваются в воздухе, точно кружево, или падают на лицо тёплым дождём»; «Дневной гомон спадал, ясно слышались крики газетчиков, затихающий писк сонных птиц в сквере, зазывные вопли торговцев сандвичами, жалобный стон трамвая на крутом повороте и смутный гул...». Озон выбирает другой путь – отчуждение. Закадровый голос персонажа мы слышим только дважды – после событий на пляже (ровно в середине фильма) и во время тюремного заключения (в финале). Большую часть фильма мы не слышим мысли героя. Впрочем, иногда Озон меняет точку видения, и камера, вместо того, чтобы показать Мерсо в контексте каких-то событий, фокусируется на событиях, приближаясь к деталям. Так, избегая слов, Озон (вслед за Камю) демонстрирует, что Мерсо чутко относится к этому миру. Время на таких кадрах словно растягивается. Шелест листьев платана во дворе. Жук, ползущий по каменной стене. Птицы, кружащиеся высоко в небе. Люди на оживлённой улице. Пробегающая по полу в тюрьме крыса. Застывший на руке сверчок. Следующее, что стоит отметить, – это «окрашенность» тех самых событий и деталей, свет и цвет. Текст Камю – красочный: «просторное небо, синее и золотое», «зеркало пошло жёлтыми пятнами», «день ещё немного померк», «над крышами стало краснеть», «небо стало зелёное», «раскалённый песок мне теперь казался багровым». И, конечно, важен здесь лейтмотив солнца, которое преследует Мерсо с самого начала, буквально проделывает путь вместе с ним, освещает его: «Удивительно, как быстро солнце поднималось всё выше». Помимо солнца есть и слепящее небо, и яркий свет лампы в комнате с материнским гробом, и уличные фонари, и бледные звёзды, и сверкающий песок, и залитый светом кабинет следователя. Но солнце всегда было и будет. Ласково-равнодушно оно будет просачиваться сквозь тюремные прутья, а в зале суда Мерсо обвинит его в совершённом преступлении. Озон, в отличие от Камю, цвета избегает и представляет всё в чёрно-белом виде. Примечателен тот факт, что в 2016 году он снял фильм «Франц» – преимущественно чёрно-белый, но всё же с немногочисленными цветными вставками (так была реализована идея о том, что чёрно-белый формат подчёркивает траурное настроение послевоенной Европы, а цвет акцентирует внимание на ностальгических воспоминаниях). Повторимся, теперь Озон от цвета отказывается. Но, возможно, именно это решение помогает сфокусироваться на свете и подчеркнуть его интенсивность в разных сценах. Сияющие фонари во дворе богадельни. Свет проектора в кинозале. Лучи солнца, пробирающиеся сквозь ветви. Постоянно бликующее солнце, не оставляющее героя и вечно напоминающее о себе – в автобусе, на уличных вывесках, на воде, на бокалах и столовых приборах, на наручных часах (которые всё равно не подскажут, когда же придёт конец, даже если приговор озвучен). Интересны отдельные сцены, в которых есть жалюзи, занавески, решётки на окнах – Мерсо на этих кадрах как бы исполосован светом, и визуально это считывается как некое предчувствие беды. Если Камю разворачивает события линейно, то с точки зрения Озона история Мерсо обращается вечным припоминанием, причём припоминанием с особенным вниманием к деталям, которые важны, чтобы впоследствии убивать время в тюрьме. Кадры заключения сменяются картинами прошлого. Повторимся, в отличие от фильма «Франц» здесь всё – чёрно-белое. Но полусумрак камеры явно контрастирует с более ярким, насыщенным утром в квартире. Озон буквально рисует светом. В сцене суда Камю сосредоточен в основном на трёх фигурах – Мерсо, защитника и прокурора. Но Озон уделяет внимание и «фону». Люди на скамье сидят, обмахиваются веерами, газетами, шляпами. Изредка, словно усмехаясь, заглядывает и бликует солнце. Все эти размеренные движения руками, лёгкие покачивания создают убаюкивающий ритм. Лица этих людей размываются, а сами люди вытирают пот со лба от невозможной жары. Как бы парадоксально ни звучало, и Камю, и Озон дарят нам жизнеутверждающий финал. Мерсо признаётся: он впервые смог открыться навстречу «тихому равнодушию мира», он чувствует своё сходство с ним и потому счастлив. Можно закрыть книгу, можно выключить фильм или выйти из кинозала, но никому не убежать от истины, о которой напоминают и Камю, и Озон: все мы приговорены. Однако приговор этот можно прочесть с разной интонацией.