Голос Хинд Раджаб

Понимаю, что сейчас могу показаться бессердечным и циничным. Но ничего не написать об этом фильме я не могу. Поэтому сразу обозначу позицию: любая война бесчеловечна. И убийства мирных людей — женщин, мужчин, детей — недопустимы. Точка. Теперь у нас есть трагедия: гибель маленькой девочки Хинд Раджаб в Газе. Независимые расследования журналистов и правозащитных организаций указывают на то, что автомобиль с девочкой и её семьёй оказался под огнём бронетехники, а позднее была уничтожена и прибывшая машина скорой помощи. Эксперты ООН отмечали, что обстоятельства произошедшего могут свидетельствовать о военном преступлении. Однако окончательное юридическое заключение международных судов по этому делу пока отсутствует. Подобные события не могут оставлять равнодушными. И, вероятно, именно об этом думала режиссёр Каутер Бен Ханья, обращаясь к этой истории. Но главный вопрос в другом: что делает кино с подобной трагедией — пытается её исследовать или превращает в драматический инструмент? Когда мир переживает подобные события, человеческая чувствительность обостряется. Любое прикосновение к теме боли вызывает сильную эмоциональную реакцию. И тот, кто это понимает, может использовать эту уязвимость для усиления воздействия на зрителя. К сожалению, именно такие мысли возникли у меня после просмотра. Если задача автора — исследовать событие, предоставить факты и показать реальность, для этого существует документальное кино. Художественный же фильм даёт режиссёру гораздо большую свободу интерпретации: реальные события превращаются в драматургию, усиливаются эмоции, создаётся авторская версия происходящего. И здесь трагедия начинает работать как основной драматургический инструмент. Эмоциональная сила самой истории настолько велика, что разговор о режиссуре, языке кино или художественных решениях постепенно отходит на второй план. Но именно здесь возникает главный вопрос. Имя Хинд Раджаб и трагедия её гибели превращаются в своеобразный моральный щит, за которым начинает скрываться слабость самого фильма. Критиковать такую картину почти невозможно — ведь любая претензия легко может быть воспринята как равнодушие к судьбе ребёнка. Однако если говорить именно о кино, то здесь начинаются проблемы. Во-первых, происходящее на экране не вызывает доверия. Нам показывают диспетчерскую службу Красного Полумесяца — место, где люди ежедневно работают в условиях войны. Они постоянно сталкиваются со смертью и должны оставаться максимально собранными, потому что любая потерянная секунда может стоить кому-то жизни. Но в ключевой сцене, когда раздаётся звонок девочки, находящейся под обстрелом, вся команда внезапно начинает кричать, терять контроль и истерить. Драматургически это должно подчеркнуть ужас ситуации, однако возникает простой вопрос: если бы сотрудники действительно реагировали таким образом, они просто не смогли бы выполнять свою работу. Особенно странно это выглядит на фоне того, что фильм использует реальные аудиозаписи разговора Хинд с диспетчером. В них слышен спокойный и профессиональный голос оператора, который старается поддерживать контакт с ребёнком и координировать помощь. Но сразу после этого зрителю показывают постановочные сцены — плачущих сотрудников, эмоциональные срывы и крики. Контраст между реальным звуком и сценической интерпретацией оказывается слишком резким. Более того, в фильме появляются и реальные видеозаписи работы центра. На них мы видим совершенно другую атмосферу: уставших, обеспокоенных, но собранных людей, сосредоточенных на своей работе. И именно здесь становится очевидно, что сцены истерики создаются не ради правды, а ради усиления эмоционального давления на зрителя. Во-вторых, фильм постоянно использует крупные планы. Крупный план — один из самых мощных инструментов эмоционального воздействия в кино: он заставляет зрителя смотреть в глаза героям и переживать их эмоции. Но когда этот приём повторяется десятки раз, он начинает работать против дистанции и анализа. В результате фильм всё больше действует не как художественное высказывание, а как механизм эмоционального давления. И даже если рассматривать это как сознательный художественный выбор, за этим приёмом становится заметна слабость операторской работы. Например, использование «голландского угла» — классического способа создать ощущение тревоги — выглядит здесь скорее жестом ради жеста и не становится частью выразительного визуального языка. В-третьих, режиссёрская работа также вызывает вопросы. Фильм изобилует символическими сценами, которые выглядят слишком прямолинейно. Например, эпизод со слиянием героев в зеркальном отражении — приём, который обычно используется как метафора внутренней связи персонажей. Здесь он выглядит скорее как заученный символический жест, будто взятый из учебника по режиссуре. Даже актёрская игра во многих сценах выглядит неубедительно. Особенно показателен эпизод, где один из героев начинает расклеивать фотографии Хинд на стеклянных стенах офиса, пытаясь психологически давить на руководство. Сцена сопровождается тревожной музыкой, усиленной драматической операторской работой и повышенной эмоциональной игрой актёра. Но в результате она выглядит не как трагическая кульминация, а как чрезмерно перегруженный эпизод, в котором драматургическое давление становится слишком очевидным. И, пожалуй, именно в этот момент фильм для меня окончательно заканчивается. При этом картина получила двадцатитрёхминутные овации на Венецианском фестивале. Среди продюсеров значатся Брэд Питт, Хоакин Феникс, Руни Мара, Альфонсо Куарон и Джонатан Глейзер. На премьере актёры выходят на сцену с фотографией Хинд, режиссёр говорит, что её фильм — не просто реконструкция, а нечто большее. И всё это звучит очень убедительно. Когда-то сказал Леонид Быков: «Самое главное — чтобы было не стыдно смотреть людям в глаза».

Любая война оставляет культурный след. Какая-то, как американская во Вьетнаме, даже слишком большой. И уже его изучение - предмет отдельного кинематографического анализа. Очередное арабо-израильское столкновение породило десятки свидетельств зафиксированных военных преступлений. Воплощение в большой фильм оставалось делом времени. Одной из первых переложить эту боль на кинорельсы вышло у тунисской режиссерки Каутер Бен Ханьи. В ее 'Голосе Хинд Раджаб' почти нет места ничему кроме лобовой истории о гибели невинной жертвы страшной войны Где-то на севере Газы израильский танк подбивает палестинскую машину. Внутри в живых остается лишь шестилетняя Хинд Раджаб, еще до конца не понимая, почему все ее родственники взяли и уснули. По телефону через несколько рукопожатий с ней связывается координационный центр 'Красного Полумесяца' в Рамалле, столице восточной части Палестины. Теперь цель тех, кто по ту сторону трубки, спасти жизнь ребенка, застрявшего посреди военного ада Всю историю, впрочем, мы видим исключительно ушами и глазами людей в координационном центре. Бен Ханья использует не очень честный, но предельно убедительный инструмент, голос экранной Хинд Раджаб - записи разговоров реальной Хинд Раджаб. Актеры отыгрывают партию с документальным свидетельством этой истории. Базовых лиц не так много - эмпатичный оператор, его коллега-женщина, их начальник и подключившаяся техническая помощница. Все они переживают драматургическую вилку - включаются в работу, отчаиваются, снова включаются. Все актеры - палестинцы, важное условие для Бен Ханьи Туниска акцентирует внимание не только на ужасных с моральной точки зрения эмоциональных качелях. Шестилетний ребенок пугается взрывов, выстрелов, криками умоляет прийти за ней и спасти. Параллельно развивается летопись безумной бюрократии, которая сводит на нет всю работу координационного центра. Сначала сообщите в филиал 'Красного Креста' в Иерусалиме. Оттуда в Женеву. Оттуда в специальное подразделение внутри ЦАХАЛ. Оттуда куда-то еще. После зигзага этой безумной цепочки коммуникаций скорой дадут безопасный трек-маршрут, по которому она сможет доехать до девочки, не будучи расстрелянной. Ирония ситуации в том, что скорую и Хинд разделяют всего 8 минут День кажется бесконечным. Голос Хинд Раджаб не стихает, пока работает связь. Вырубается - и минуты пугающей тишины тянутся вечно. Каждый из персонажей фильмов переживает катарсис, хотя, конечно, слабо представляется, как такой набор неуравновешенных и эмоциональных людей вообще может работать в месте, где каждый день ты общаешься с находящимися на грани. 'Голос Хинд Раджаб' вообще фильм, который не гнушается откровенными манипуляциями. Здесь нет прямых политических лозунгов, но они подразумеваются в косвенных фразах, а по факту прикрываясь судьбой реального умирающего ребенка Бен Ханья очевидно симпатизирует палестинцам. Это нормально. Ее фильм нацелен на мусульманскую, прежде всего, арабскую аудиторию, чья эмоциональная культура построена зачастую на детских слезах. Она не пытается свести фильм в разговор об ужасах войны. Бен Ханья снимает кино об ужасах, которые творит конкретная армия в конкретном месте с конкретным ребенком. Надо быть абсолютным зверем, чтобы не пролить слезу в ответ на крики шестилетней девочки, голос которой разбавляется, например, ее счастливыми фотографиями или реальным интервью убитой горем мамы Этические границы фильма достигают какой-то черной дыры, когда вновь и вновь кто-то плачет. Нам снова повторяют, координационный центр располагается в 53 милях, а скорая от девочки - в 8 минутах. Ужас умножается тем, что буквально каждый шаг фильма взят из реальности, зверства в Газе - одни из самых задокументированных в истории. 'Голос Хинд Раджаб' шаг за шагом превращается в кино, которое невозможно смотреть. Потому что голос ребенка всегда звучит громче - так устроена наша психика, наша эмпатия. Бен Ханья, конечно, забывает, что зверство никогда нельзя сводить к пандемии, а уж тем более причины к следствиям. Вместо этого ее герои читают суры Корана, чтобы успокоить ребенка. Весь фильм - это сплошные запрещенные приемы 'Голос Хинд Раджаб' - кино, которое станет этапным для арабского мира. Он един в отношении к этой войне. Фильм-символ не нуждается в рефлексии, он должен говорить твердо и ясно, обличать врага словами, которые отзовутся и запомнятся. 'Из-за таких как ты мы до сих пор пребываем в оккупации', невзначай бросит один из персонажей. Избирательность достигает пика. Коллективной вины быть не может там, где есть ты. Зато за забором она царствует. Ведь в 7 часов 45 минут голос Хинд Раджаб замолк навсегда. И этого достаточно, чтобы заткнуть уши воском