Довлатов

После просмотра этого фильма, не могла долго определиться со своими впечатлениями - долго сидела, читала, пересматривала и наконец подытожила, что, фильм - хороший и впечатления от него такие же хорошие. Светокоррекция - серая, как и настроение самого Довлатова в Ленинграде, которому все отказывают в публикации в изданиях, но тем не менее режиссер сумел показать нам сквозь серость, казалось бы, обыденных ноябрьских дней, по своему яркую и разноплановую жизнь советских людей. С самого начала режиссер даёт понять зрителю, что разговоры в этом фильме - основной компонент, и будьте добры, прислушайтесь к ним, к интонациям, следите за выражениями лиц людей, уловите настроение и будьте в прямом эфире происходящего по ту сторону экрана. А иначе, как будьте с Довлатовым. 6 из 10

В стихах Бродского прекрасная эпоха встретила свой конец, в фильме 'Довлатов' Германа-младшего эта эпоха оживает, обретая новое рождение. Режиссеру удалось передать чувство времени, когда литературой можно было жить, не разделяя собственную жизнь и художественное описание. Это время, когда на литературу можно и нужно было ориентироваться и, что самое главное - была необходимость её творить. Как и книги Сергея Довлатов, фильм Германа-мл. не пытается держаться на четкую сюжетную кромку. Он плавает между конкретных артефактов и культурных атрибутов эпохи: автомобили, бары, одежда, Брежнев с Фиделем - но все же пытается концентрироваться вокруг известного в будущем писателя. Путешествуя по этому потоку переживаний й, в котором есть место собственным представлениям о чести, поиску подарка дочери и бытовым спорам с женой, фильм доносит необходимую для миру фабулу: прекрасная эпоха - это люди. Не было Ленинграда 70-х самих по себе, но был Довлатов, залезающий на машину после очередной попойки, как и был заносчивый Бродский - самое важное, что они не просто 'были', но сотворили вокруг себя целую эпоху, которая способна преодолеть ограничение сценария, выходит за пределы кадра. Так та самая эпоха обретает собственную жизнь, настолько реальную, что вечером, выпивая в компании друзей, нельзя будет не заметить новых Бродского или Довлатова, обсуждающих актуальную, но плохую поэзию Евтушенко. Так, фильм доносит простую истину: если когда-то люди заслужили право жить, значит будут существовать уже вечно, в памяти, в словах и в таких прекрасных фильмах.

ДОВЛАТОВ — фильм о герое, который слоняется на задворках культуры своей страны в надежде стать публикуемым. Он общается с КУЛЬТУРНЫМИ отбросами, периодически выпивает, часто иронизирует и пользуется смешанной репутацией. Это история о человеке, который любит свою страну и ненавидит государство. Собственно, всё происходило в рамках Советского союза, а весомые знатоки могут назвать этот фильм АНТИСОВЕТСКИМ. Только уже давно известно, что любое революционное начало в культуре тащит за собой неприятие со стороны социума, а уж тем более со стороны ГОСУДАРСТВА. Уж консервативна человеческая природа. И никакие весомые доводы не могут исключить того, что люди трудившиеся во благо социального реализма заручались поддержкой, так как существовали разного рода содружества режиссеров, писателей и музыкантов. Любое модернистское начало просто исключалось, вместе с «Эдичками» и «Петушками». Диалоги здесь ведутся о культуре, что лучше всего раскрывает главных героев и выражает их отношение к миру. И это развивается до конкретного результата. ГЕРМАН МЛАДШИЙ (режиссёр картины) описывает действительность в серых, будничных и минималистичных тонах. ГЕРОИ фактически находятся в них, а если существует некая яркость в кадре, то она только нависает и представляется чем-то отдаленным для героя. Это больше похоже на элемент киноязыка, так как это лучше всего передаёт однотонную, уверенную и консервативную советствую действительность. АКТЁРОВ нельзя назвать каменными, хотя драматургия здесь сквозит полным ходом даже у самых непрофессиональных актёров (говорю о втором плане), а сам актёр сыгравший Довлатова справился превосходно. В ИТОГЕ: кино о месте творца в реальном мире, которое заслуживает того, чтобы быть увиденным несмотря на смешанные отзывы.

Страсть Германов к прошедшим эпохам – и всегда своей собственной страны – вылилась у Германа-младшего в очередное творение. В очередной, с любовью воссозданный пласт времени, пришедшийся в многострадальной нашей родине на 70-ые, сразу после «оттепели». Сергей Довлатов – молодой талантливый литератор – ищет себя в советском Ленинграде, подрабатывая журналистом и пытаясь написать книгу. Роман, конечно, как делали это все классики. Но реальность такова, что писать о ней запрещается. Обивая пороги редакций, Довлатов получает отказы – десятки отказов. А напишите-ка про героев труда, возьмите интервью у поэта-рабочего, придумайте стихотворение, воспевающее нефтяников – тогда подумаем. Зачем иронизируете, зачем издеваетесь? Зачем лагерь, зачем Гоголь напился? Стыдно. Писать нужно о глобальном, о подвиге человека – и светлое что-нибудь. В ответ молчание, недоумение, желание договориться, убедить – от души проматериться, наконец, хлопнуть дверью, с горя напиться и уснуть. Видя по ту сторону Брежнева, с которым дружишь, и надеясь, что завтра проснёшься где-нибудь не здесь – в Америке, к примеру. Но нет. По-прежнему похмелье, опостылевшая родина, друзья-декаденты, разглагольствования, застой. Не печатают. Шесть дней из жизни автора «Чемодана» и «Наших» полны безнадёги, грустной иронии. Хотя она довольно условная, сконструированная – как и всё это кино. В нём больше не довлатовского, но германовского, наследственной их помешанности на деталях, на словах, которые десятки героев, мелькая перед камерой, произносят манерно, неожиданно, как заученный монолог. Сказал как отрезал – и растворился. Но какофония толпы, случайных прохожих и свидетелей происходящего привычна, понятна, слуха не режет. А уж глаза – тем более. Ведь очарование ушедшей эпохи – в этих самых лицах, застигнутых врасплох и между делом. За привычными разговорами, жестами и атмосферой, чувствующейся в кадре везде – как и за его пределами. Уникальное свойство германовских фильмов. Обоих Германов. Сергей Довлатов – лишь один из многих. Тех, кто страдал, бродил непонятым, искал цель – в абсурдной и бесцельной жизни. Появится несколько раз Бродский – и Ходченкова, и Козловский, и другие прекрасные лица, что хотелось бы видеть подольше – и получше узнать. Но в этой призрачной вселенной, призрачные надежды призраков-интеллигентов гонят их всё время прочь, сталкивая иногда с героем, который не больше человек, чем они. Милан Марич – не Довлатов, не слишком похож даже. Это неприкаянный, молчаливый, отчаянно-шутливый образ его – такой знакомый для миллионов тех, кто узнал Сергея после, по его книгам. Понятного, простого, невероятно наблюдательного, остроумного – настоящего писателя, каким стать в СССР было крайне сложно. Вот и пришлось уехать. Пришлось и Бродскому, и многим другим – и о них-то и снят этот фильм. Пусть вторичный на фоне «Бумажного солдата» или отцовского «Хрусталёва» – но всё равно симпатичный. И тем, что узнаваемо германовский, и тем, что по-довлатовски нелепый. 6,5 из 10

В ноябре 1971 года перед главными краснознаменными праздниками в стране ощутимо похолодало: Ленинград засыпало снегом, хрущёвская оттепель кончилась, изо всех щелей сквозит застоем. Безнадёжного журналиста и подающего надежды писателя Сергея Довлатова (Милан Марич) не публикуют, поскольку он не является членом Союза писателей, а в члены Союза писателей не принимают, потому что не публикуют. Экранную неделю он будет бегать по адскому кругу этой уловки-22, брать интервью у фальшивого Гоголя и поддельного Пушкина, разговаривать по душам с настоящим Бродским (Артур Бесчастный), пить с фарцовщиками, неуклюже налаживать отношения с женой и дочкой и тонуть, тонуть, тонуть, тонуть в бесплодье умственного тупика. Никакого выхода из последнего он, забегая вперёд, не найдёт, даже эмигрировав в Америку, куда его выпрут вслед за Бродским за антисоветский пессимизм, депрессивное миросозерцание, заменявшее Довлатову мировоззрение, юмор висельника и общую неспособность разрешить конфликт между личностью и пятном в пользу последнего. Фильм режиссёра Алексея Германа-младшего формально – о неспособности человека вписаться в мутный поток. В первой же сцене звучат слова о том, что написанное с умом и душой не печатают, на работе требуют воодушевляющих поэм про нефтяников, художники-диссиденты спекулируют колготками, Бродского уже судили. Все пьют. Даже лица молодых женщин в эти оскаленные времена постепенно стираются перед глазами, лишаясь индивидуальных черт, а сами они – имён: одну блондинку зовут «актриса», а другую – «девушка с завода». Зрители этими женщинами и то больше интересуются и лучше знают: одна – Светлана Ходченкова, а другая тоже красивая. В конечном итоге из женщин Довлатова остаётся «святая троица», которая утешает его, как может. Мама (исключительное исполнение Тамары Оганесян), жена и слишком хорошо всё понимающая маленькая дочь. Но и они ничего для героя не решают – не только потому, что у него нет денег и возможности достать ребёнку дорогую немецкую куклу. Одиночество, судя по всему, – действительно не что иное, как техническая характеристика и неизлечимая болезнь души, и кажется ненужной претенциозностью вставлять куда-то слово «экзистенциальное». Толстый и красивый сербский актёр Марич играет одиночество каждым движением своего большого тела. Совершенно равные степени неприкаянности отображает и то, как он смотрит на выброшенные в макулатуру романы его товарищей, и то, как он завязывает шарф. Если женщины в фильме отыгрывают традиционные роли подпорок для русских гениев, чтобы те совсем уж не развалились, поэтому всё же слегка декоративны, то мужчины проступают на плёнке объёмнее, выглядят резче, и голоса у них громче, особенно когда выпьют. Но и они, мешаясь с относительно мажорным джазом, звучат лишь шумовым фоном на заднем плане, сыпля эпохальными именами и рассуждая о литературе и искусстве. Кто-то критикует Блока, кто-то пророчит скорое забвение Мандельштаму, и только рыжий картавящий Бродский, который всё про себя уже понял, выражает надежду на то, что вот именно мы сейчас и есть то поколение, которое спасёт русскую литературу. Но Довлатову не приткнуться даже к поэту, хотя, казалось бы, ростом вровень. Просто Довлатов про себя, к сожалению, так и не поймёт, лишь спасёт русскую литературу. Финальный уход Бродского в картине обставлен с меланхоличным шиком, напоминающем о Стругацких, в первый и, вероятнее всего, в последний раз упомянутых в российском кинематографе, за что «Довлатова» стоит поблагодарить отдельно. «Вышли из дыма и ушли в дым». Да, у него впереди мировая слава, Нобелевская премия и смерть в Венеции, но это у него. У нас-то в основном только вечная память о том, что он был тут не нужен, и благополучно дожившие до наших дней разговоры «без таких тут только воздух чище будет». Воздуха не будет, а дым Отечества, клубящийся на развалинах, – пожалуйста. Дышите все, кому это чисто. О творчестве Довлатова, о записках вечного наблюдателя за проходящими мимо, кино рассказывает, по сути, всё. Не строго тогда, когда звучат нарочито мимолётно и глухо оброненные строчки из книг, а все два часа метража. Вот Довлатов идёт по городу с собакой, и кажется, если бы не собака, он бы упал или улетел, как воздушный шар. Вот Довлатов разговаривает с Наташей Ростовой, представляясь Францом Кафкой, поскольку мир сошёл с ума и нормы не существует. Общается с Брежневым и Кастро, ведь пространство сновидений ничем не отличается от захламлённых журнальных редакций и прокуренных комнат. Повсюду стелется дым-туман, жизнь моя, иль ты приснилась мне, а земля для Довлатова всё отчётливее приобретает форму чемодана. Про чемодан он потом напишет, фильм учитывает всё. «Довлатов» – мощное, безупречно снятое одинокое соло на ундервуде, переложенное на кинематографический язык и посвящённое вовсе не поискам утраченного времени или попыткам соотнести его с современностью (ничего соотносить не надо, все признаки налицо). Это кино о двух единственных настоящих проблемах литераторов, непонятных никому, кроме них: как написать и как напечататься. Ну и немного о том, как сделать так, чтобы тебе не очень мешал задний план под названием «жизнь» – пропащая, бесценная, единственная.

Этот туман, как нисходящая метафора. Будто сквозь дымку. Как плод фантазии или навязчивое воспоминание. Несколько сцен из жизни гения. Без пиетета, без прикрас. Только эмоции. Алексей Герман младший избрал неимоверно близкий к Довлатову стиль повествования. Фильм состоит из многочисленных зарисовок, этюдов, набросков. Вместе они собираются в могучую трагикомическую симфонию. Милан Марич непонятным образом не только похож внешне, но и еще всей своей мимикой, движениями, улыбкой, передает довлатовское настроение. Чего только стоит сцена в автобусе. Разве у кого-то могут оставаться сомнения, что это артист сидит и ухмыляется окружающей духоте? А как выразительно Марич молчит рядом с очарованной им актрисой? Несколько бесед с Бродским. Неожиданная поездка в зону. Дама из Армении. Каждый момент выдержан, взвешен и точен. А как тонко соседствует с Маричем Данила Козловский По итогу остается приятное ощущение недосказанности. Авторы уходят от модной ныне в Голливуде 'формальной биографии'. Здесь будут лишь этюды, сцены из советской жизни. Будто самое главное так и не сказано. И то верно, ибо все это скрыто в мягком визуале. Сама структура фильма, неторопливая форма изложения, тут говорят слишком много. Поэтому так хочется увидеть продолжение ленты, рассказывающее об эмигрантской жизни Довлатова 7 из 10