Соединенные штаты любви

А в кино Польши этого добра ещё больше Помнится, на одном из московских фестивалей, кажется году в 1989-м, мне процитировали частушку: «Как кино Италии – так сплошные гениталии, / А как кино Польши - так их там ещё больше». Что ж, не врал остроумный охальник. Больше того, как теперь выясняется из фильма «Соединённые штаты любви», в Польше, в отличие от СССР, секс был не только в кино, но и в жизни. Причём в большом количестве. И видовом многообразии. Премия берлинского фестиваля за лучший сценарий выглядит вполне адекватной наградой 35-летнему Томашу Василевскому, сумевшему переплести четыре женских драмы в их отчаянных попытках найти свою любовь. Фильм предлагает к рассмотрению именно женские истории, случившиеся в переломную эпоху - в самом начале 1990-х годов. В СССР – Перестройка, в Германии только что пала берлинская стена. В Польше то же самое - начало социальных преобразований. Мировоззрение, как и рухнувшая экономика, неустойчиво. Время, когда вроде бы следует как можно крепче держаться друг за друга и не рисковать. Однако каждой из четырёх героинь, что называется, неймётся. Все четверо мечутся между запретной любовью, узами брака и религиозными догмами, одиночеством и первертными страстями, мечтой о лучшей доле и осознанием её недосягаемости. Агата, в чьих отношениях с мужем веет арктический холод, начинает неровно дышать на местного ксендза. Учительница русского языка Рената увлечена своей молодой соседкой Маженой — провинциальной королевой красоты, муж которой уехал в Германию на заработки. Сестра Мажены, Иза, работает директором школы и уже шестой год крутит роман с только что овдовевшим отцом одной из своих учениц. Решив, наконец-то, ускорить процесс, она переносит методику школьного управления в личные отношения, теряя вместе с этим самообладание и чувство реальности... В третьем своём полнометражном фильме Василевский претендует на личный «кварталог». Он настолько аккуратно нейтрализует ту грань, что разделяет правду жизни и драматургические допущения, что всё происходящее принимаешь за чистый реализм, наследующий стиль Кесьлевского и принципы «кинематографа морального беспокойства». С той лишь разницей, что применительно к данному творению логичнее было бы сказать: «беспокойства аморального». Хотя, справедливости ради, следует отметить, что режиссёра интересует не столько секс, сколько телесность, в её антропологическом значении и понимании. Следуя одному из ключевых трендов современного миропорядка, он активно эксплуатирует культ тела, но это не выглядит нарочитой спекуляцией. В отличие от нашей эпохи - оголтелого потребления, здесь через потребность в телесной близости персонажи пытаются компенсировать дефицит эмоционального тепла, особенно ощутимый в ситуации социальных перемен. Режиссёр выносит действие на заброшенные пустыри, мало отличимые от свалок, максимально приглушает цвета, но форсирует чувства. И это ещё больше усиливает ощущение тоски, а заодно обнаруживает связь с неистребимой традицией европейской кино - классикой отчуждённости.