Через Париж

От автора – модератору. В крайней степени заклинаю, не правьте текст. Шесть часов писал, и, ей Богу, нету в нем ни опечаток (а только авторские искажения), ни ошибок (а только авторские допущения), а если все это и имеется, то уж лучше бы, наверное, и оставить сих баранов единственно на моем попечении. Шерсть в проплешинах, поджатый хвост – помелом по мостовой, цокают лапы по брусчатке черно-белого Парижа. Бродячее животное. Пес. То туда, то сюда, где кусок, – там и он, смотрит на мир снизу вверх влажными, просящими глазами, шевелит кожицей носа; сметливый. И коли свой интерес найдет (а интерес его, пожалуй что, известен) и ежели поймет свою силу, так и не отстанет. А кто замахнется, или пнет как, или обход немецкий, пес – прочь, хоть и не знает, что в сущности эти немцы и есть, а как-то шестым чувством боится, прозорлив. И жизнь его такая, и сам он таков, а что первее где очутилось, никому уже не ведомо. Мимо витрин-витражей: мясные лавки, скобяные лавки, бакалея. Мимо очередей за редким сейчас провиантом. Мимо месье, мадам, мадмуазелек, расступающихся перед патрулем, что своим, что пришлым. Голодающий Париж, в руках победителя, за пазухой страха. Не приветит никто, не улыбнется, не накормит; а он тоже, да они теперь и равны, пес и город. Это оккупация, брат. Крутись, как знаешь. Покамест так, там дальше – поглядим. А вот выходит человек из перехода, человек наглый. Важничает, при деньгах, а сам ведь так, пустышка, не более. Наносное это, спесь. И женщина с ним под ручку. Искренняя, смешная, но любит. А он гордец. Выбился, думает, в люди; эпоха нового времени: даровитости нет, так он нахрапом пролез. Впрочем, жалок. Хоть валкое свое положеньице понимает вполне, а все равно кичится, пока может; а ведь, пожалуй, и кичится, что чует: недолог этот его век разудалости. Из ничего – в князья, да что там, в князьки третьесортные. Таскает чемоданы с мясом по ночному Парижу, тем и живется, но лучше многих других. Курьер, контрабандист, трус. И тошно ему. И когда, чтоб снаружи не услыхали, гармонику давит, пока хряка в подсобке режут, – тошно; и когда по улице груженым таскается, а душа в пятки от единственного шороха, – тоже. Не его дело, знает, но тянется за своим шансом, и уж не упустит теперь. А шанс, что шанс: выиграть ли, проиграть? – узнать бы. И ночь, как покрывало тайных дел с дырами фонарей на полотнище. Попался, и вроде бы, как на рентгене, до костей гол. А нет, так беги, спотыкаясь, от пятная темноты к пятну, в спасительный полумрак от губительного полусвета. И бегут. Двое. Давешний наш месье и другой, колоритнее; странной оказией вместе. Второй – напористый, грубый, рубит с плеча, правду свою раздает без счета, но не мила здесь та правда никому. Художник. Живет и (даже по военному времени) не бедствует; любим, востребован, популярен, крепко стоит на ногах. Свой круг. Что ж ему тут? На кой ввязался он в эту страшную авантюру? интереса ради? Скука погнала пожурить, играясь, обитателей юдоли земной? И всамделишно же бранится, попрекает, в зашоренные окна светит ручным фонарем. А ведь не просто так, обличает! Трусость, приспособленчество, низость. Да кто они, люди, извечным своим сном мещанским от рождения застигнутые?! А он, искусством подпоясанный, сенью муз охранимый, мимолетный гость злого, опасного края: пройдет и забудет, а этим жить. Что ему маленькие радости последних людей на свете, их слабости, их горести, их век? Раздавит, не заметит, и был таков. Но хорош, мерзавец инквизитор, задорно иссекает трагедию душ человеческих, топчет как есть, плюет с высоты горнего своего постамента. И вот один дрожит-боится за мирок свой крохотный, другой – ураганом по этому миру, и метлой, и железом каленым. Так и идут. Двое беспокойных людей, четыре чемодана свинины, ночь. И псина. Шерсть в проплешинах, ум – в глазах, интерес – прямо под носом: не отстанет. Прет следом, по пятам, всему свидетель. И видится, один – будто гигантский бульдог, сердитый. Брешет на других, бросается, а те – в стайку, и зырят на него злобно так, и огрызаются, но не более того. А другой, что болонка, суетится, подскуливает: и это ему не так, и то, и вроде восхищен он про себя старшим товарищем, а вроде и боязно ему: за себя, за него, за всех. И вот такой сумбурный их путь, и гомон стоит в округе. И важностью своей и видимой правотою бульдог, быть может, и подкупает, но… лай все это да зубоскальство на скудость уклада человеческого. Пустое, тщетное, глупое. Как есть, так и живем от века. Что, можешь лучше? Так смолчи. Али ори до хрипотцы, досужей толпе на потеху; лай, лай, что мочи есть лай! А они… что ж? Им свой шкурный интерес, пожалуй что, и известен получше вашего. Крутятся волчком, как могут. Покамест было так, а дальше, – поглядим.

На первый взгляд, смотря актерский состав Бурвиль, Луи де Фюнес, Жак Марен, можно подумать, что это очередная искрометная комедия в лучших традициях французского кино, НО это не так. Фильм драма. Самая настоящая, где все душевные переживания людей вывернуты наружу, без прикрас. Великолепный дуэт Габен-Бурвиль смотрится очень гармонично. Бурвиль играл серьезные роли, вспомнить хотя бы Красный круг 1970 года, но в картине Клода Отан-Лара раскрылся весь его драматический потенциал. Жан Габен как всегда великолепен, только он так умеет молчать в кадре и его глаза могут выразить больше, чем тысячи слов. О чем этот фильм? О людях, которые в тяжелые дни оккупации не брезгуют браться за самую грязную и темную работу, чтобы выжить. Фильм не о героях, но о людях. Ведь не все мы герои, большинство людей-маленькие люди и про таких людей тоже нужно снимать кино. В фильме много смешных моментов, но есть и такие эпизоды, где невольно на глаза наворачиваются слезы. Потрясающая актерская игра позволяет почувствовать все переживания и невзгоды людей при оккупации. Любителям французского кино смотреть обязательно. Людям, которые еще не забыли, что они люди, тоже. 8 из 10

Трезво и без лишнего комикования, не смотря на присутствие в кадре Бурвиля и Луи де Фюнеса, Клод Отан – Лара рисует портреты типичных французов периода оккупации. И это нелицеприятный портрет. Герой Бурвиля, бывший таксист Марсель Мартен, не гнушается зарабатывать на черном рынке, перетаскивая по ночам чемоданы торговца Жамбье набитые свининой. Рискует он не ради Франции, а ради своего желудка и мадам Мартен. Она очень любит свиные почки. Сопротивляющаяся Франция оставлена где то за кадром, а перед нами предстает череда персонажей обеспокоенных лишь своим благополучием. В каждом французе я вижу свинью - говорит герой Жана Габена, художник Гранжиль, помогающий Мартену доставить чемоданы со свининой от одного торговца к другому. В палитре Отана-Лары не оказалось светлых красок, и он рисует своих героев исключительно черной. Неожиданен Габен в роли «возмутителя спокойствия» ввязавшегося в авантюру « что бы посмотреть со стороны, как могут низко пасть богачи и бедняки». Провоцируя Мартена, подталкивая его к необдуманным действиям, он хочет доказать всем, что человеком движут только низменные чувства и инстинкты. Что он подобен, той собаке, которая бежит на запах мяса и слизывает кровь с асфальта. Горький взгляд режиссера на Францию и французов. И на человеческую природу. 8 из 10

Тема жизни в оккупации – до сих пор остается белой страницей в истории России, Беларуси и Украины. В советские времена много говорить об этом не хотели, ограничиваясь описанием подвигов разведчиков и подпольщиков. А сейчас уже и вспоминать некому. Французы фильм о простых людях в оккупированном Париже сняли спустя 11 лет после завершения Второй мировой войны. Так появилась драма «Через Париж». Это фильм характерных ролей: типичный трусливый торгаш - Луи де Фюнес, мелкий делец - Бурвиль, находчивый искатель приключений - Жан Габен, гений молчания в кадре. Кстати, именно Бурвиль получил приз, как лучший актер на Кинофестивале в Венеции в 56-ом году. В тяжелые времена люди стараются выжить, а потому не брезгуют никакой работой. Герою Бурвиля надо перенести контрабандное мясо от продавца к покупателю через весь Париж. Помочь ему в этом берется парижанин с внешностью Жана Габена. Как окажется, у этих людей будут разные цели и интересы. Будущий кинорежиссер, а тогда – кинокритик Франсуа Трюффо писал в год премьеры: «Я восхищаюсь этим фильмом без каких-либо оговорок». Картина подобна эмоциональной ноте, которая звучит в душе. Однако многие посчитали фильм спорным, так как он нарушал табу в изображении оккупации Парижа. До этого на экран выходили лишь героические драмы о мужестве героев французского сопротивления. На мой взгляд, самый спорный момент – финал картины. Будь на месте французского режиссера его итальянский коллега, фильм был бы на несколько минут короче. 7 из 10

Шедевр Клода Отан-Лара - 'Через Париж'. Бурвиль, Де Фюнес, Жан Габен! Первые же кадры задают тон - парадоксальный, ироничный: Париж 40 года, уже прошли под Триумфальной аркой торжествующие тевтонцы, уже испили чашу унижения гордые галлы... И вот по улицам как обычно снуют парижане, в переходе играет на скрипке пожилой человек... (еврей?) играет Марсельезу - женщина проходя мимо, наклоняется к нему: - 'Осторожнее, идет немецкий офицер !..' Музыкант не останавливается. Что же будет? Но появившийся офицер всего лишь бросает в шляпу скрипачу монетку... В финале мы увидим такие же документальные кадры, как и в начале - парад, но уже не немцев, а союзников. История закольцевалась, безвременье кончилось. Да... Год съемки картины 1956-й. Еще не пришло время придумывать самооправдательные душераздирающие 'старые ружья'. Режиссер Клод Отан-Лара начинал в немом кино, у него есть и три фильма времен оккупации - 42 и 43 года. Так что тему уж точно знает получше многих. Вообще та эпоха - и это видно по многим даже (более-менее честным) советским или постсоветским фильмам об оккупации - напоминало НЭП. Этакое безвременье, отступление официальной власти и некая невнятность. Новая власть по настоящему не утвердилась, старая уже ушла... Фильм 'Через Париж' снят еще до моего рождения, он, - вот парадокс - кажется мне ближе, интереснее, понятнее, чем многое из сделанного позже. Русская озвучка 2004 года - прекрасно, профессионально сделана. Есть даже цветной вариант, но, честно говоря, вряд ли цвет добавил выразительности этому шедевру.