Зимние братья

Зимние братья. Суровое, холодное, снежно-белое исландско-датское кино. Это история жизни суровых людей в суровом месте. Лес, известняковая шахта в нём, небольшой примыкающий (так и хочется сказать - 'вахтовый') посёлок. И живут там, среди прочих, два брата. Старший, мощный и крепкий детина, и младший. Младший, похоже, постоянно самую малость не в себе, ну, не то что у нас называют 'блаженненький', а скорее стоящий на грани акцентуации... Это очень 'белое' кино. Белое в том смысле, что большую часть времени почти всё пятнает то снег, то известь. укутанные снегом лес, белые от извести одежда и лица шахтёров... Белым- бело. И цвет этот здесь вполне может символизировать как жизнь, так и смерть. Это настоящая драма. А сам фильм местами более близок к авторскому кино, нежели мейнстриму. Эмиль, младший брат, сумрачный тихоня и аутсайдер, в то же самое время - талантливый доморощенный химик. Но это своё умение он реализует для производства самогона и показа фокусов любимой девушке. И этот самый самогон и есть важнейший фактор, меняющий его жизнь... Потому что он продаёт его на работе. Суровым мужикам охота периодически смачивать горло, а на шахте сухой закон. Вот и покупают они у Эмиля с братцем непонятную бурду. Но однажды происходит сбой программы... И другой сбой, когда девушкой Эмиля внезапно заинтересовался другой... В общем, будут драки. Суровые. С минимумом крови и максимальной мужской обнажёнкой. Будет странный порыв Эмиля к одному делу, окончившийся очень своеобразно... Эмиль, неудачник по жизни, всё ж имеет внутри себя некую кость. Как и его более старший брательник. Они живут на этой суровой земле, и порою кажется что это и не совсем люди уже, а чуть ли не какие там кобольды... И они, и другие шахтёры. Потому что их жизнь - не жизнь. Шахта, грязные вахтовые домики, паршивый самопальный алкоголь и смятые грязные перины... И всё кругом помечено белым - то ли снегом, то ли известью. А вой сирены с шахты напоминает незабвенный Сайлент-Хилл. Поначалу тяжело смотреть этот фильм. тяжёлая жёсткая музыка, обилие камня и металла, белый лес и белая грязь... Суровые мужики и не менее суровый алкоголь. Но потом понимаешь что что-то в этом странном фильме всё ж есть... Своеобразное скандинавское кино. На любителя.

Они приговорили себя добровольно к каторге. И каторга их приняла. Всех. Накрыла белым саваном смертельного покрывала от мира. Холодным снежным мелом известковой пыли. Кропит морозным воздухом округу, лепит грязевым замесом немых свидетелей мерного безмолвия и не единой краски петушиного цвета в окрик, и суровость в лица от однообразия с редкостью проступающей улыбки. Не космос - метры грунта надо мной, И в шахте не до праздничных процессий, Но мы владеем тоже внеземной - И самою земною из профессий... Да, сами мы, как дьяволы, в пыли. Зато наш поезд не уйдет порожний. Терзаем чрево матушки-Земли, Но на земле теплее и надежней. Сплошная тьма вокруг, чернота на полный экран и лишь блуждающий бликом светлячок мигающий беспорядочно. Что это? Где мы? В преисподней дьявола? Почти. Тоннельный коридор покатостью стен как в трубе. Лицо-лицо, ещё одно, ещё... Каски на головах, фонарные глазки лучами слабых прожекторов в нас, друг в друга, в стены. Мы в шахте. Чёрные отвесы породы? Их нет. Здесь молочное марево в чести. Ни угольного камня, ни копоти въедливой крошкой пыли ни на грамм. Что за диво? Кайло в руках стенобитным оружием, подручные подхватами отколотое лучше всякой лопаты, породу на ленточный транспортёр и ни слова в утеху, в разговор. Работа есть работа. Здесь и дышат то через раз в повязанную поверх носа тряпицу, а слова оставлены внутри, крепежом себе самому - не расплескаться бы до срока, не утомиться рассеяв понапрасну энергию. Горно-обогатительная фабрика нашему вниманию. Известняковая чёрная дыра ежедневно пожирающая силы, перед нами. Воронками изрытые поля Не позабудь и оглянись во гневе, Но нас, благословенная Земля, Прости за то, что роемся во чреве... Не бойся заблудиться в темноте И захлебнуться пылью - не один ты! Вперед и вниз! Мы будем на щите - Мы сами рыли эти лабиринты! На выход как из под мельничных жерновов, человек за человеком, едва ли не строем. А промочить горло? Чем же? У мужчин и напитки мужские. Самогон домашнего приготовления сгодится? Почему бы и нет? Один продаёт, другие покупают. И все довольны. Быт? Какой у людей низведённых до тягловой силы может быть быт? Так, лёгкое забытье между каменными повинностями и новый день. Каторга. Добровольная каторга. - Сколько ты уже тут работаешь? - Не могу точно сказать, наверное 5-7 лет. - Где ты себя видишь скажем через 5-7 лет? - Возможно буду тут работать... Каторга. Добровольная каторга. И элемент воспарения пищей для дремлющих мозгов - перегонка зелья из краденых на заводе реактивов. Спирт- не спирт? Этиловый ли или метиловый? Забористая дурь получается... А ещё есть женщина, почти девочка. Она волнительна для плоти и желанна для помыслов. Однако и брат столь же нетерпелив к её прелестям и злоба захлёстывает дракой Эмиля. Каторга. Добровольная каторга. 7 из 10

Я никогда не работаю с уже заданными смыслами. Любое утверждение становится беспомощным. Поэтому необходимо соблюдать баланс между точностью и в то же время интуитивностью смысла. Я воспринимаю фильмы как подвижные композиции или управляемый опыт, но не как продуманные высказывания или что-то заранее просчитанное. И «Зимние братья» – история о нехватке любви, о том, что каждый хочет теплоты и симпатии. Очень человеческое желание, знакомое каждому из нас. В картине всего один женский персонаж, лишь потому, что я хотел сделать связь с ней более отчаянной и драгоценной для главного героя. Она как бриллиант среди камней. А вещи скрытые оказывают порой гораздо большее воздействие, чем нечто явленное. Так, невыносимая потребность героя в том, чтобы быть любимым была бы не столь очевидна, если бы девушка всегда была рядом. Я хотел передать зрителю это непосредственное ощущение недостатка любви. © Хлинюр Палмасон, интервью «Cineticle». Самую простую историю можно рассказать так, чтобы зритель, того не замечая, погрузился в неё с головой, пока режиссёр, используя аудиовизуальные образы и особые приёмы киноязыка, водит его за нос, обводит вокруг пальца, хороводит по планетарной оси – в общем, делает всё, чтобы фильм оставался Фильмом с большой буквы даже при отсутствии сложной драматургии и идеального сценария. Хлинюр Палмасон отлично справляется с поставленной задачей. Его полнометражный дебют затекает в сознание, как известняковая жижа в специальный чан, и рождает там особое чувство тревожного трепета: так ты с минуты на минуту ожидаешь трагедии, стоя перед пропастью – ибо вот она, дыра в сердце мира, не имеющая обратной катапульты для падших. Поначалу многое кажется забавным. Особенно главный герой и его взаимодействие с окружающими. Его желание выделиться из толпы. Его ребячество, чисто мальчишеская потребность в несогласии с установленными рамками. Хулиганская удаль, которой не даёт развернуться чётко выстроенная, слаженная рабочая система: в один момент ты должен стать взрослым, ведь труд на известняковой шахте – недетское развлечение. Здесь люди обслуживают большие машины, добывающие из недр земли нечто аморфное, но всем почему-то очень нужное, и в декорациях вечной мерзлоты ты заранее обречён на функциональную позицию – копай, рой, перекладывай камни, освещай путь другим, не забирай ничего себе. Отрекись от чувств, потому что чувства заставят тебя сопротивляться общему положению дел. Будь уже нормальным. Палмасон не спрашивает зрителя, чего тот хочет. Зритель проверяет сам, способен ли остаться в холодном вакууме и достаточно ли в нём маскулинного терпения, чтобы вникнуть в происходящее. Готов ли он запачкаться известью, не суметь вовремя продрать глаза в подземельном производственном хаосе, а также пригубить самогона с химикатами, рискуя собственным здоровьем. Есть ли любовь в таких местах, а если есть, то с чем она соседствует? Возможно, со злостью? С ненавистью? Главному герою, Эмилю, предстоит испытать и то, и другое, и много чего ещё. Страх, например. Гнев. Азарт. Фильм, как симфонический номер, будет вести его из точки А в точку Б, опрокидывать, ломать, заставлять подняться, подбрасывать вверх, закидывать грязью, оголять до состояния девственной чистоты, потому что даже в этом невыносимом пространстве без горизонта и конца человеку свойственно пройти всё, что уготовано последствиями его поступков и решений. Эмиль здесь – чужой, но ему безумно хочется доказать (в первую очередь – себе), что он существует, а не выполняет функцию. А функцию выполняет само место, чужеродное личности Эмиля. В борьбе со сложившимися обстоятельствами, будучи обуреваем тихой яростью, главный герой остаётся бессилен: он – подросток в теле мужчины, на которого по-своему влияет всё, что бы ни происходило. Девушка. Брат. Другие рабочие. Начальник. Военные из кассетных инструкций по обучению стрельбе из ружья. Одних Эмиль берёт за пример или безмерно восхищается, других не ставит ни во что. В его сознании словно есть только чёрное и белое, неправильное и правильное, греховное и святое. Нет никакой удушающей системы, что развенчивает в прах желание озорства и свободы, а если есть – Эмиль, как злая собака, начнёт кусаться, чтобы не было. Но собака уже давно на цепи, хотя и почти безвредна, если не подходить слишком близко. И даже ей, такой злой, просто не хватает любви да ласки. Но не от всех. Только от хозяйки; возможно, ещё от брата. Главное, чтобы они не были вместе. Иначе собака будет ревновать – тогда цепь больше не поможет. Режиссёр с трепетом и любовью пестует каждый кадр: тяжёлое и скучное времяпрепровождение застрявших в белом небытии людей через оптику камеры предстаёт подчас тревожно-комичным, а персонажи как нельзя кстати вписываются в обустроенные реалии. Эстетически здесь всё выглядит весьма и весьма добротно, не апеллируя к аудитории излишней вычурностью: даже драка голых мужиков вряд ли обладает намерением смущения – вовсе нет, ибо она призвана обнажить звериную игру инстинктов, происходящую в результате братского конфликта. Также Палмасон аккуратно раскладывает по сценарию эпизоды оружейных тренировок, ложно намекая, что в финале может произойти нечто дикое и жестокое. Проблема лишь в том, что Палмасону этой дикости не хочется, и тренировки остаются всего лишь очередным выразительным средством, помогающим раскрытию характера Эмиля. Он, может, и злой, но не трагически радикальный: собака лает, собака может укусить, однако собаки из ружей не стреляют, а если стреляют – то всё мимо, понарошку. Особенно когда собачья душа, оставшись в никому не видимом ореоле темноты, истошно нуждается в любовном успокоении. Таковы истины, изложенные Хлинюром Палмасоном, которого больше волнуют художественные особенности формы, нежели сюжетная пестрота содержания. Вот его прямая цитата: «На то, как я снимаю кино, влияет мой опыт фотографа. Я ведь одновременно занимаюсь живописью, скульптурой, фотографией, кинематографом и видео. Всё это моя каждодневная рутина, что-то вроде ритуала, связанного с погружением в материал». Его дебютная полнометражная картина – тоже своего рода ритуал, обнажающий хрупкость человеческих чувств в затянутом белой пеленой царстве снега, известняка и беспощадной неизвестности перед ближайшим будущим. 7 из 10