Трудно быть Богом

Отношение к данному фильму шло слишком долго, но осталось таковым. Это — шедевр, по визуальной и мысленной совокупности шедевр мирового кинематографа, который, как и предыдущий фильм Алексея Германа-старшего, 'Хрусталёв, машину!', будет впоследствии разгадываться всеми возможными киноведами и историками кино, как сейчас заканчивают исследования над Годаром, Бергманом, Антониони, и другими вышками интеллектуального кино. 7 лет съёмок, 6 лет постпродакшна — всё это прошло за считанные секунды для самого загадочного в своей работе советско-российского режиссёра, который так и не смог закончить свой труд, скончавшись за девять месяцев до премьеры завершённого фильма. Фильм сделан с невероятнейшей работой каждой из технических особенностей, а что впечатляет ещё больше, так это до безумия авангардно максимальное сочетание показанного с переданной мыслью. Все детали, от первой до последней пылинки в грязных обшарпанных бараках, от первого до последнего голоска на фоне рутинной жизни тамошних обитателей — всё сделано невероятно скрупулёзно, для полной передаваемости картины. Картина — главное слово, потому что не зря фильм постоянно сравнивают с творениями Брейгеля и Босха. Ты как будто окидываешь операторским трёхчасовым взором одну из их картин, где каждая деталь достойна своего собственного произведения. В пелене гиперреалистичной манеры, нам показывают не как казалось раньше в повести Стругацких антисоветскую аллюзию — нет; в мире Германа это аллюзия на мир, где живём мы с вами. Его виденье таково, так он пережил, так он чувствовал. Последняя, в отличие от предыдущей, работа, послана не Сталину, а Богу: это не погружение в тот мир тоталитаризма, а погружение в сон, в кошмарный антиутопичный сон. В этом сне все услышанные голоса и вопли маргиналов и глупых людей мешаются в единый звук саксофона, людского инструмента, издаваемый Богом; в этом сне все накопленные грязь и ужас выливаются на свет, бросаясь прямо в лицо самому себе настолько, что приходится это принимать и становится частью общей вакханалии; в этом сне все твои положительные качества и намерения не имеют ценности для других, как бы ты ни старался, как бы ты ни хотел быть лучшей частью этого общества. И иногда этот сон становится явью. Всё, что можно сделать в таком мире, это быть самому себе Богом, основанным на высшей морали, принимать, но не пытаться сделать лучшим происходящее, так как бессмысленно. Ведь если каждый станет доном Руматой, прежде всего, в себе и для себя, то и мир станет лучше, и не будет в нем отвратительного и гадкого наяву. И потому, что мир изменить трудно, но не нужно, а себя изменить еще труднее, вот потому Богом быть трудно. Это и наиболее пессимистичная и одновременно наиболее оптимистичная трактовка. 10 из 10

Земля далеко - так забудь ты о доме. Румата Эсторский, лишь стисни эфес. Хамахарская кляча ночною порою Везет тебя в дикий Икающий лес. Я пропустил это в 2013м. Жена вытерпела 10 минут и засобиралась из кинозала. Я, преданный подкаблучник, за ней. За те 10 минут в кино я был предельно ошеломлен, боже, я даже не понял, что Ярмольник и есть Румата. И вот, не прошло и декады, как я посмотрел это. Заканчивал в два ночи. Браво, Алексей Герман. Без какой-либо привязки к тому, удачная это экранизация или нет, осквернил он труды Стругацких или наоборот (хотя нет, тут даже говорить не о чем, Трудно быть Богом 2013 максимально далеко от популяризации книги). «Браво» просто за тот труд, который был вложен в это полотно. За дичайшую трудоемкость, в которой был рожден фильм. Не нужно читать что-то о съемках, о создании картины, чтобы понять – в творение были вложены нечеловеческие усилия. Трудно быть Богом в истории Стругацких. И невозможно в чавкающем, смердящем, пердящем, изгаженном физически и морально средневековье Арканара от Германа. Это не история коммунара Антона, переживающего за светлое будущее отсталой планеты. Это жуть, которая не оставляет даже миллиметра сухого пространства прогрессорству и идеалистам из Института Экспериментальной Истории. Герман безжалостно, как дерьмом по лицу серых, размазал мир Стругацких своим виденьем. Три часа режиссер, капля за каплей арканарской влаги, будет стирать с Руматы все человеческое. И в какой-то момент затащит и тебя в это немыслимое для современных нас место. И то, что в начале ужасало, станет нормой. Спасибо полудокументально-любительской съемке да сплошным крупным планам беззубых лиц с бельмами. Это личный взгляд Германа на вопрос «как сделать человечество лучше», получи кто-то такой шанс. И ответ автора лично я поначалу понял так. Во-первых – человечество того не стоит, во-вторых – для этого нужно быть Богом. Человек не способен поднять такой груз. Как не способны в фильме земляне, глушащие реальность алкоголем. Это про основной посыл. Художественно фильм невероятен. Почему, почему, почему черно-белый? Я бы очень хотел увидеть его цветным. Но, хэй, знаете что? Это ведь реверанс наблюдателям с Земли. Экспериментальным Историкам. Смотрите, как оно все было! И извините, в цвете передатчик не работает. Натурализм. Он зашкалил, потом зашкалил за зашкаливание и пошел еще дальше. Либо принять, либо, как моя супруга, выключать в начале. Что было плохо? История. Если вы не читали книгу или читали давно, то это полное фиаско, шансы разобраться в этом монохромном сплетении рож, туш, плоти минимальны. Кто, против кого, почему, зачем? Ни-че-го не понятно. Даже ключевые персонажи появляются из воздуха и в нем же растворяются. Румата – боец, ученый, ироничный человек. Всем этим Ярмольник Германа пренебрег. То есть, он вроде кого-то побеждает, но ни фига не понятно, как и кого. И, в то же время, некоторые провисавшие моменты книги Герман переработал и внес свои, удачные поправки. И, вроде бы, спасибо, но в целом автор разум зрителя не пощадил. А мог бы. Три часа имел в распоряжении. Однако, давайте снова о главном. О смысле. И со спойлерами. Естественно, ни о какой работе для института на момент, показанный в фильме, речь уже не идет. Это очевидно из сцены встречи землян. Какое тут прогрессорство или ученая аналитика у людей с изломанной психикой. Моральная битва идет за иную ценность - не божественный выбор Руматы, а человеческий. Он ведет борьбу вот с этим словом из пяти букв. начинающимся на Г. и окружающим его снизу, сверху и со всех 360 градусов. Ведь проще всего согласиться с этой омерзительной реальностью и перестать относится к ним, как к людям. Тогда можно будет в праведной ненависти изрубить всех неугодных в капусту, щепки. Но Ярмольник любит людей, которые изо всех сил уничтожают в нем человечность. Это его личная борьба с оскотиниванием, с шагом, когда он перестанет считать жизни окружающих ценностями только потому, что они грязны и невежественны. И как же это сложно, в версии Германа, когда даже тихая и светлая Кира, его якорь в книге - просто еще одна темная, плотская сущность. Но конец написан Стругацкими, и он не в пользу Руматы. Кажется, сцена с последним шагом могла быть понятней и глубже. А она еще сумбурней, чем предыдущие действа. Просто Румата устал, и бросается резать уже сдавшегося и признавшего свою неправоту противника. Какой-то нехарактерный общей канве фильма фатализм. Напоследок огромное спасибо Ярмольнику. Потрясающий образ.

Впервые после 2013 года пересмотрел фильм, хотя периодически возвращался к каким-то отдельным частям. Во-первых безумно стыдно за зрителей. За всех несущих о фильме какую-то фантосмагорическую чушь и собственные недоразвитые выдумки. В том числе и тут на кинопоиске. Я прекрасно понимаю, почему Герман 6 лет тянул с озвучкой. Не хотел он получить от зрителей удар ножом в спину. Всю жизнь его кино пинали и обходили стороной. Советские годы, понятно. Хрусталев в 90-ые в России прошел незаметно, было не до него. А в Каннах фильм сначала опустили, а потом благосклонно записали в шедевры задним числом (почти советская формула, сначала опускаем - потом реабилитируем). В новых 2010-ых за право говорить правду серьезным честным киноязыком, а не его суррогатом, пожилой художник получил от обезумевших жителей интернет-помойки сапогом в лицо. За державу обидно...не за империю, в смысле...а за людей. Это сейчас называется 'свое мнение'. Фильм Германа много о чем. Наивно уместить все в одной заметке, поэтому это скорее несколько обдуманных впечатлений, чем пересказ сюжета и собственных от него ощущений. В том числе фильм и об отсутствии зрителя. Как и наш мир, кино никто не смотрит. Поэтому Герман смотрит его сам. Его фильм принципиально не для просмотра. Стать зрителем, можно через усилие, но эта позиция все равно катастрофически неполноценная. Герман уничтожил то, над чем безуспешно бьется все современное искусство перформанса и тому подобных практик - сделать зрителя творцом и соучастником. Зритель не может быть творцом и соучастником ада, а приобретенный усилием взгляд с дистанции разрушает сам себя, постоянно ставит себя под собственное недоверие. Про уничтожение сопереживающего взгляда коммерческого кинозрителя и говорить нечего - тут все предельно ясно, даже самому тупому из этих кинозрителей. Стыдно корчить из себя зрителя и рецензента, когда быть зрителем сегодня невозможно. И после сегодняшнего просмотра - не могу сказать, что быть зрителем этого фильма у меня получилось. После первого просмотра, фильм мне показался, повторением Хрусталева, по своей форме и поэтике. Но сегодня я убедился, что этот взгляд в корне ошибочен. Хрусталев - это адский оркестр, управляемый дирижером-мастером. Там есть и точные гэги, крупные детали, световой контраст, изысканная глубина. Там есть и ритм, то бешено несущийся, то резко тормозящий, как бывает, когда дергают стоп кран. ТБГ монотонен. Кадры лишены глубины. Крупные детали забивают и первый план, и второй, и начало панорамы и ее конец. Детали, точки выхода и входа, не являются изящными пуантами, как в Хрусталеве. В этом фильме все сознательно разрушено. Все части симфонии сыграны дирижером в одном темпе и без всякой колористики, рубато и игры смыслами. Разрушена поэтика Хрусталева, которая сама была во многом, разрушением. Лишь несколько отдельных кадров в начале, середине и конце меняют ритм и дают вздохнуть белизной, глубиной и спокойной чистотой первого плана. И все эти кадры наиболее убийственные. Как вам дышится освобожденным воздухом Арканара? Разрушена актерская игра, диалоги вывернуты наизнанку так, что невозможно понять, то ли так это плохо сыграно, то ли того Герман и добивался. По правде говоря, в первый просмотр, мне понравился Ярмольник. А вот сейчас возникли сомнения, хотя Герман и разрушал и обычную актерскую игру и ее остраняющие практики (это как раз мне стало несомненно), но все же создалось ощущение, что Ярмольник много где не тянет. Да и много кто еще из актеров. Идея такой работы с диалогом, впрочем, настолько нова и интересна, что это простительно. Тем более, что все делалось интуитивно. Пожалуй, единственное точное попадание в эту поэтику случилось у Мотевой. Она единственная, выдала настоящую жутковатую игру (именно игру от актерской природы, а не от типажа или смысла), остальные более менее прикинулись, тем как режиссер попросил. Но это никак не повлияло на конечный результат. Великий фильм почти никогда не бывает великим спектаклем. 10 из 10

Фильм по мотивам одноимённой повести братьев Стругацких. При съёмках фильма Герман вдохновлялся работами Тарковского и Бергмана. Сам Герман не дожил до премьеры и перезапись звука делалась без него. Главную роль великолепно исполнил Леонид Ярмольник. Кино-арт-перформанс. Нагромождение воняющей и уродливой формы, под смердящими трупами которой лежит масса смыслов. Но что бы их понять, нужно знать контекст. Я бы к таким фильмам писал манифесты, которые зачитывал перед показом. То что озвучил главный герой в финале, практически единственная ясная и чёткая фраза, главное, но не единственное послание. Власть серых, сжигающих книги и подавляющих развитие науки и культуры, рано или поздно приводит к власти чёрных. Чем тупее народ, тем проще его заставить убивать. Но это не единственный посыл. Не менее важный это то, что даже погрузившись в такую среду можно оставаться человеком. Хотя для этого придётся стать немного богом. Это очень опасная концепция, но что бы не смешаться с серо-чёрный массой, не раствориться в ней, придётся думать пошире и поглубже. И самое тревожное и печальное, что у общества погрязшего в невежестве и коррупции возможно нет выхода к просвещению. Визуально не подготовленному и даже подготовленному зрителю воспринимать фильм сложно. Бесконечная чёрно-серо-белая череда бормочущий грязных уродливых персонажей, копошащихся в мокрой глине и убивающих друг друга, с пугающей реалистичностью. Сюжет. В городе Арканар на некой планете, где общество погрязло в средневековом невежестве и где науку и культуру преследует серое братство живут земляне, которых прислали изменить мир к лучшему, но которые ничего не могут сделать. Главный герой Румата Эсторский - одни из таких землян, представляется знатным доном, которого считают сыном Бога. Он уже давно разуверился в людях и перспективах, прожигает жизнь, дерётся на дуэлях и пытается спасти от преследования некоторых учёных. В какой-то момент становится понятным, что власть серого братства сменит чёрное, которые ещё хуже в своей жестокости. Кино естественно провалилось в прокате и не окупило 10-миллионный бюджет, но получило множество положительных отзывов критиков. На церемонии награждения кинопремией «Ника» картина была удостоена семи наград, забрав фактически все главные места. Советую любителям арт-хауса.

Авторское кино, трагифарс. Конечно, фильм сложный. Как последний фильм Алексея Германа, как подведение итогов его творческого пути. Смотреть интересно именно как фильм Германа, живущий своей жизнью. Безусловные связи с фильмом 'Хрусталёв, машину!', где сформировался кинематографический язык позднего Германа и его жизненная философия по части тирании и народа. Что бы ни происходило на пути человечества, большинство народа будет жить в дерьме и производить дерьмо. И только единицы, носители культуры, способны произвести нечто отличное от дерьма, искренне надеясь, что делают это для народа, который их же в дерьмо и окунает. Настоящими ценителями остаются всё те же единицы носителей культуры, мастера, книжники. В фильме много неприкрытой жестокости. Серые мрачные тона кадра нагоняют уныние. Полилог и отсутствие нормализации звука вызывают проблемы с восприятием фильма на слух. Многочисленные студийные съёмки создают эффект закрытого пространства и даже телеспектакля. Антураж практически нефункционален. Никто в кадре не умеет обращаться с оружием. Очень странно, что в фильме нет мата, - средневековье же. Для Германа главное постановка кадра, его киноязык фотографичен. Повсюду серая жижа. Дерьма, как такового, нет, но оно подразумевается. Часто в кадре присутствует мёртвая пойманная рыба, вспархивающие птицы, мелкие животные. Кадр живёт. В нём постоянно что-то происходит. Персонажи часто сморкаются и плюются (этика Арканара). Часто демонстрируется задница, иногда голая. Женщин очень мало. Больше чем женщин в кадре детей, и они постоянно хулиганят. Часто идут короткие, но проливные дожди, а у Ярмольника без всякой на то причины идёт кровь носом. Персонажи грязны и уродливы, постоянно принюхиваются, моются, душатся ароматной водой и обтираются белоснежными носовыми платками. Очень жаль, что мало статики и крупных планов. Леонид Ярмольник играет не напрягаясь, не вживаясь в роль, оставаясь самим собой. И это обидно, потому что фильм практически остаётся фильмом одного актёра. Если у Стругацких в первоисточнике обстановка с развитием сюжета накаляется, Румата проходит через нервно-эмоциональный срыв и переживает катарсис. То у Германа всё идёт ровно. Румате-Ярмольнику с самого начала фильма снятся сны об убийстве. Он не решает гамлетовского вопроса. Убивает просто, не задумываясь (так как всё уже давно решено), впопыхах не найдя своих штанов. Убить для него, - всё равно что перемешать кадку с дерьмом. 'Придут новые чёрные, и появятся новые рабы'. Но и улетать на Землю Румата не хочет. Он остаётся в Арканаре до старости, надевая вновь изобретённые очки. Герман и Стругацкие. Две параллельные вселенные. Фильм снят 'по мотивам'. Книга-первоисточник для Германа существует, но она существует отдельно от его мира. Сюжет изменён. На книгу в фильме идут постоянные ссылки и перечитать её необходимо, ведь именно она озарила Алексея Германа (ещё в конце 60-х) на съёмки фильма о нелёгкой судьбе человечества. 8 из 10

Уже экранизируя Стругацких, Герман достаточно последовательно разбирает миф о телесном совершенстве диктатора, противостоящего окружающему беспорядку, который он силится структурировать. В шестой ленте Германа образ тирана обобщен, и мир, где он действует, аллегорически абстрактен, намеренно лишен исторической конкретики, однако, авторская концепция развивается в том же направлении, что в «Хрусталеве» и «Лапшине», правда, с еще большим максимализмом (что для Германа, как мы уже замечали, вполне закономерно), - в направлении деконструкции русского мифа о «сильной руке», якобы так необходимой нашей стране. Для Германа структурной основой творчества всегда оставалось историческое прошлое, довлеющее над личностью: неизжитые кошмары и нераскаянные грехи целых поколений, как призраки, преследовали в его фильмах несчастных героев, а детальная скрупулезная реконструкция примет времени была для режиссера своеобразным способом снятия заклятия, которое прошлое накладывало на жизнь сегодняшних людей. Его кинематограф субъектоцентричен, многоуровневый нарратив всегда выстраивается вокруг нескольких фигур: в «Лапшине» - внутри треугольника Лапшин-Ханин-Наташа, в «Двадцати днях без войны» - вокруг пары Лопатин-Нина, в «Проверке на дорогах» нерв повествовательного напряжения натянут между Локотковым и Лазаревым, в «Седьмом спутнике» повествовательным центром становится генерал Адамов. Однако, в последних двух фильмах Германа формальная структура значительно усложняется: так в «Хрусталеве» Кленский теряется в зазеркалье двойников сталинского барочного кошмара, а концептуальным стержнем картины становится потеря героем собственной идентичности под напором Истории. В «Трудно быть Богом» смысловой доминантой становится противопоставление аполлонического тела Руматы босхианскому уродству расчеловеченного мира. Впервые во вселенной Германа мы видим новое структурное деление и непривычную для него систему оппозиций: он противопоставляет совершенное гармоническое целое распадающемуся, атомизированому множеству. Тирания Руматы становится способом силового навязывания целостности анархическому многообразию: пытаясь собрать мир воедино, герой его уничтожает. Целое здесь не органично, а искусственно, абстрактно, ничего в своей сути не меняя, оно подавляет многообразие, строя свою власть на страхе, которая обрушится при первом же бунте вытесненного. Впервые снимая фильм не на историческом материале, Герман создает емкую притчу о тщетности человеческих претензий на обуздание хаоса: стремясь быть Богом, диктатор пытается превратить мир в свое собственное тело, сделать своей частью, но совершает фундаментальную ошибку – не будучи творцом мира, он пытается стать его хозяином силовым способом. Диктатор насилует свободу других людей: стремясь быть Богом, становиться пародией на Него. Можно смело сказать, что Герман как постановщик эволюционировал от попытки разгадать тайну наваждений исторической памяти до признания тщетности любых титанических устремлений по насильственному упорядочиванию мира. Конечно, Герман занимался в своем творчестве не историософией, а онтологией, временем как условием бытия человека, но оно представало почти во всех его картинах конкретизированным историческими реалиями. Трагическая ошибка Руматы, как ее трактует режиссер, была в том, что он, сам обладая динамичным, темпорально ограниченным бытием, пытался навязать окружающей реальности категорию вечности, искаженно понятую им изнутри тварного опыта. Германа по сути дела всегда интересовала власть репрессивного целого в нашей стране, насильственно созданного и никогда не перестававшего терроризировать свои компоненты. Здесь смерть неотъемлемо связана с насилием, с вторжением публичного в приватное, с нарушением границ личного бытия, в германовских фильмах смерть всегда причиняют, в них само историческое прошлое заражено тлением. По этой причине трупы и призраки – постоянные герои картин мастера, это незахороненные нами мертвецы, постоянно преследующие нас и напоминающие о себе. Герман всю жизнь снимал кино про общенациональную нераскаянность, которая тяжким грузом давит нам на плечи и мешает жить. В экранизации «Трудно быть Богом» смерти всегда предшествует дикая пляска оживших мертвецов, в этом макабрическом универсуме человек умирает неожиданно, не в силах выдержать их натиск. Как следует из фильмографии Германа, единственный метод решения проблемы социального и политического целого в России – тиранический, а способов создания органичного и ненасильственного единства без потери индивидуальности его частей для нас, видимо, не существует. Это, как мне представляется, главная причина обоснованности мировоззренческого пессимизма Алексея Германа, и как художника и как человека, а также основной смысловой итог всей его кинематографической деятельности.

Далекая планета, застрявшая в страдающем средневековье. Над городом Арканаром сгущаются тучи - под управлением жуткого дона Рэбы к власти приходят 'черные' - кровожадный орден, вытесняющий бандитскую власть 'серых' - тоже мерзких, но хотя бы не таких кровавых. Внедренный в арканарское дворянство земной агент-прогрессор Антон, он же дон Румата, не имеет права напрямую вмешиваться в чужую историю, но при виде захлестнувшей город волны насилия и нетерпимости он все же готов взяться за оружие... Этот фильм поняли далеко не все. До сих пор его называют бредовым, мерзким, еретическим и убивающим книгу. Ругают за расхождения с сюжетом, обилие грязи, общую эстетику отвратительного и так далее. И все же 'Трудно быть богом' Алексея Германа - великий фильм. И великая экранизация, что подтвердил сам Борис Стругацкий - в одном из интервью он заявил, что видению Германа полностью доверяет и что картина получилась великая (при этом на тот момент фильм еще был в работе, а до премьеры ни Стругацкий, ни Герман так и не дожили). Может, Стругацкому стоит поверить, когда речь идет о воплощении его мира? Тем более, суть романа Герман передал точно. Это роман не о благородном герое, по мере сил помогающем людям чуть быстрее дорасти до уровня прогрессивных землян (именно эту картинку, кажется, многие себе и представляют). Это история о человеке, который влез в грязь и извалялся в ней, и теперь лучше понимает тех, кто валяется там уже давно. Причем киношный Румата свой пост занимает гораздо дольше книжного, он старше, и он слишком привык к своей новой родине. Привык быть пьющей придворной свиньей, сбрасывающей людей в грязь просто потому, что может. Привык устраивать кутежи, слушать пьяную ругань соседей и вообще жить по-местному. И не он один такой - в одной из сцен нам показывают место сбора прогрессоров, и все они такие же упившиеся и озверевшие. В книге герои неоднократно рассуждают, что вот так потерять себя - страшно. А Герман это показывает со всей убедительностью. Как показывает он и всю грязь, в которой Румате и его коллегам приходится жить, - физическую и моральную. В первую очередь, конечно, серость, которая не позволяет людям даже задуматься о другой, нормальной жизни, где есть что-то большее, чем пиво и свежеповешенные трупы. Все это у Стругацких было, и духу первоисточника Герман остался верен. К букве придираться смысла нет - хотя бы потому, что сами братья против вмешательства киношников в тексты ничего не имели. Они сотрудничали с Тарковским, который мало что оставил от 'Пикника на обочине', и никаких обид вроде не было. 'Дни затмения' Сокурова они тоже приняли, хотя от повести 'За миллиард лет до конца света' Сокуров не оставил почти ничего. Обе экранизации при всех сюжетных изменениях (которые у Германа менее радикальны) базовые идеи книг сохранили. Герман пошел тем же путем и тоже успешно. Кстати, буквальные экранизации Стругацких получались в лучшем случае так себе (привет, 'Обитаемый остров'!). Другие герои в фильма соответствующие. Барон Пампа - по-прежнему пьяный громила. Дон Рэба - неприметный тип, которого на первый взгляд и не заподозришь в сотнях смертей и пыток. Правда, по сравнению с книжным он получился более истеричным и немножко комическим, особенно в сцене допроса, - но здешний гротеск это позволяет. Арата Горбатый - уже не столько пламенный революционер, сколько маньяк, и его появление могло бы украсить любой ужастик. Но сильнее всего изменилась Кира - здесь ее зовут Ари, и из нежной и доброй девушки она превратилась в туповатую истеричную потаскушку. Жестоко, конечно, но в здешнем Арканаре только такая вот Ари и способна выжить. Здесь нет ничего светлого и доброго, только серая кривляющаяся масса на облитых всеми человеческими субстанциями улицах. Каноничные испитые серые, страшные уродливые черные, не менее жуткие статисты, которых Герман набирал по помойкам и психушкам - специально, чтобы создать эффект зловещей долины, показать, насколько эти люди чужды землянину, прилетевшему из светлого будущего. И показано все это очень красиво. И грязь, и кровь, и перекошенные лица, и все остальное. Каждая стена, каждый клинок, кол или полусумасшедший статист показан блестяще, стильно и четко. Прекрасный свет, великолепная операторская работа (один кадр могли репетировать две недели), да и сам факт использования черно-белой пленки - все это работает как надо, каждая мелькающая в кадре деталь - нужная, все выверено до мелочей. Каждый кадр хочется распечатать и повесить на стену. Это действительно шедевр. 'Трудно быть богом' - книга гораздо более сложная, чем думают те, кто прочел ее когда-то давно и подзабыл. Это сложная, неудобная и очень жизненная история о человеческой воле, о серости, нетерпимости и так далее. Герман именно об этом и снял. Да, сгустив краски, но кино должно показывать, а не рассказывать. Вот он и показал - максимально наглядно, без компромиссов. И очень красиво. 10 из 10