Королевский роман

Время лечит, а еще способствует сглаживанию углов, подбору округлых формулировок и терпимости к различным явлениям. Тем интереснее, что фаворитизм, как одна из отличительных черт абсолютной монархии, по-прежнему воспринимается современниками неоднозначно. Почему, неужели все дело в интимных (реальных или приписываемых) связях царственных особ с их любимцами? Не только. Зависть — простая, легко объяснимая и неизменно «черная» — мотив более сильный, хорошо объясняющий причины народного недовольства возвышениями миньонов. Если покопаться в истории, то можно заметить, что не все фавориты проявляли себя на преобразовательной ниве. Однако были в этом альковном воинстве и те, кто не только купался в роскоши, коллекционируя титулы. Без «великого и ужасного» Эрнста Бирона, вероятнее всего, не было бы в России коневодства, а без Григория Потемкина — Черноморского флота. Иоганн Струэнзе был схож с князем Таврическим и по личностным качествам, и по уровню влияния. Судьба безродного немецкого лекаря, доросшего до фактического правителя Датского королевства — настоящий кладезь для исследования и экранизации. Но, насколько можно судить из «Королевского романа», кому-то удобнее считать фаворита больше любовником, чем государственным деятелем. Редкий случай, но пара десятков бесстрастных биографических строчек оказались способны сказать об исторической личности больше, чем двухчасовой фильм. Очевидно, Струэнзе был из породы людей, которые родились не в свое время и не могли насладиться результатами своих усилий. Много ли доблести в посмертном признании, когда жить и творить приходится под беспрестанный злобный шепот? Надо полагать, экс-доктор обладал завидной крепостью духа, которая позволяла ему, подобно хорошо отлаженному агрегату, «штамповать» десятки указов ежедневно. И еще проводить ночи в покоях юной королевы — куда же без этого. Все детали романтической истории бережно собраны режиссером и подаются словно десерт для вечернего чаепития. Хочешь — не хочешь, а проникаешься страданиями очаровательной Каролины Матильды, монаршей обязанностью вынужденной состоять в браке с полусумасшедшим Кристианом VII и не знать настоящей любви. Появившемуся при дворе чужестранцу, к тому же обладающему недюжинным обаянием, было несложно покорить девичье сердце. Получилась очень милая датская семья, как ответ хрестоматийной шведской, вот только темные времена позднего Средневековья не благоволили сладкой иллюзии. Николай Арсель преуспел в красочном живописании своей страны конца XVIII века. Взгляду предстает зловонная картина — мрачное вместилище крепостного права, беспощадной цензуры, телесных наказаний и неослабевающей власти церкви. «Последний оплот европейской монархии», который отчаянно пытались сохранить изгнанные сановники — достойный оппонент вольнодумству Иоганна Струэнзе, воспитанного трудами Вольтера и Руссо. Но в том и состоит проблема фильма, что полноценного противостояния «старой» и «новой» Дании не получилось. Фаворит как бы между делом «рулит» королевством, но гораздо больше его занимает угроза остаться без власти по причине «интересного положения» Каролины. Сентиментальных вздохов, довольно плохо сочетающихся с враждебной атмосферой тех времен, в картине значительно больше, чем нужно, и на интерпретацию событий через дневник королевы, это списать не получается. Поведение Алисии Викандер заставляет задуматься: а любила ли она Данию, или ненависть к мужу перекинулась на весь Копенгаген с окрестностями? С ясностью истинных мотивов Струэнзе ситуация не лучше. Удовлетворение внезапно прорезавшихся амбиций показано значительно более важным, чем забота о благополучии народа. На эту роль можно было брать и менее статусного актера, чем Мадс Миккельсен — блеснуть талантом все равно не дали. Необходимого внимания преобразованиям уделено не было, так же как нет возможности прочувствовать грандиозность перемен, проводимых неутомимым немцем. Сомнительно, чтобы чужак искренне радел за интересы другой страны, а благодаря специфическому подходу режиссера, поверить и не получается. Самого Арселя обвинять в отсутствии патриотизма глупо. Несмотря на спорную расстановку акцентов, фильм поставлен с искренней любовью и вниманием к мелочам. Помпезными балами так и вовсе — не налюбоваться. В прежней Дании были не только печаль, смердящие улицы и притеснения — доставало и блеска, с которым никому из приближенных к власти не хотелось расставаться. Следуя логике режиссера, можно прийти к выводу, будто закостенелые средневековые порядки победило само время, а не деятельность конкретных людей. Такое заблуждение Руссо бы не одобрил. Французский просветитель писал: «Человек рожден быть свободным, а между тем, он везде в оковах». Как становится понятно из фильма, это изречение порой трактуется своеобразно. В самом деле, мифической воле всегда можно предпочесть лишнее свидание с королевой, либо, в крайнем случае, очередной поход в бордель. Да и кто сказал, что жить с кандалами невозможно? Бывает по-всякому, только бы личным комфортом «страдалец» совсем уж обделен не был. А история — она рассудит, как обычно. И если цена поступкам настоящего Иоганна Струэнзе давным-давно определена, то его экранному двойнику логичнее не расставаться с юной барышней королевских кровей — за порогом ее спальни может ждать всякое. Жестокое и опасное — в том числе.

А представь себе любезный читатель, что какой-нибудь пусть и талантливый режиссёр, продюсер или сценарист, копаясь в исторических архивах, нарыл листовки Наполеона, которые тот активно распространял перед наступлением на Россию. Суть их была в том, что Бонапарт грозил отменить крепостное право, дать суверенитет Польше, провести кучу других реформ и преобразований. И вот представим себе, что режиссёр проникся этими планами и снял фильм, где французский император представлялся как гуманист и просветитель, а русский царь как ретроград и реакционер, а русский народ… был…. Недалёким… Так вот. У нас Слава Богу до такого не дожили, а такой фильм, появись он в реале пусть даже и высокохудожественный, вряд ли бы имел успех. У нас такого нет. А в Дании есть. У народов и стран частенько возникают «белые мифы». Их герои воины, правители, мудрецы, красавицы, которые спасают Отечество, ну или на худой конец суженную… Но случаются и «чёрные мифы» в которых воины трусы, правители глупцы, а красавицы … «Чёрный миф» развивается примерно в трёхэтапном формате. И Королевский роман яркое тому подтверждение. Первый этап идёт под девизом «Всё гнило в датском королевстве». Если нам показывают Данию и датчан, то мы видим грязные улицы с крысами, угрюмых людей, недалёких правителей, жестокости пыток и так далее. Даже такая палочка выручалочка как природа и архитектура здесь показаны весьма специфично. В начале фильма мимолётный фрагмент Англии, но при этом природа прекрасна детализирована. Минут через 30 или 40 нам мимолётно показывают природу Германии и снова всё чётко и детализировано. Почему то природу и архитектуру Дании или не показывают или показывают сквозь стекло замка или кареты, а если всё же выходят в чисто поле, то почему-то природа чаще всего быстро превращается в расфокусированный фон. При этом мы фактически не видим ни одного положительного персонажа из датчан, за исключением каких-нибудь героев(?) третьего плана. Как писал один авторитетный критик «Самого Арселя обвинять в отсутствии патриотизма глупо. » Второй этап идёт под девизом «Вот приедет барин, барин нас рассудит». Ну или если более пафосно «Нет пророка в своём отечестве». Чёрный миф берёт какого-нибудь варяга, ну или... немца, пусть даже авантюриста и проходимца и вуаля — готов герой нации. Удивительно, но в спасители Отечества зачастую записывают совершенно неподходящих людей от оголтелых фа***ов, до шизанутых юродивых. Вот возьмём герра Струэнзе. Посмотрим на его реформы. Процитируем известную энциклопедию: «Свои реформы Струэнзе проводил крайне круто, не считаясь ни с чьими интересами, не справляясь ни с чьими мнениями и желаниями… Сокращая государственные расходы, он, например, с беспощадной жестокостью уволил без всякой пенсии массу человек… Ещё сильнее повредило Струэнзе его пренебрежение к датскому языку. Все указы составлялись на немецком языке, все «коллегии», исключая «датскую», употребляли в качестве правительственного и делового языка исключительно немецкий. Прошения всякого рода, адресованные в правительственные учреждения, также приходилось писать по-немецки; иначе их не читали и не давали им хода…» Ничего не напоминает? СССР конца 80-х. Когда разнообразные реформаторы под предлогом свободы слова, демократических ценностей и прочего просвещения проталкивали чужую культуру, что в конечном итоге привело к краху СССР, засилью английского языка и прочих безусловно полезных демократических 'свершений'. Но перед нами то второй этап «чёрного мифа», а потому все реформу герра Струэнзе представляются как прорыв и торжество демократии. Вот только когда кто-то что-то делает для народа, то в случае казни такого деятеля тот самый народ или пытается защитить своего… защитника, или на худой конец безмолвствует. А что же Струэнзе? Продолжаем читать энциклопедию «Переворот был встречен в столице общим ликованием.» Кстати второй этап это не только Струэнзе. Это и королева, которая приехала из безусловно более демократической страны, привезла крамольные книжки, играла на музыкальном инструменте... Цивилизация, а вот коварные консервативные датчане… Третий этап развития чёрного мифа «паршивая овца портит всё стадо». Ну тут всё глобальнее. Ибо тут паршивое стадо испортило по сути двух несчастных овечек и Дания погибла… Кстати. После смерти Струэнзе и приходу Фредерика к власти (формально королём оставался душевнобольной Кристиан) этот Фредерик провёл ряд реформ в Дании: в 1788-1800 годах отменил крепостное право, нормировал барщину (сохранялась до 1848 года), лишил помещиков права назначать судей, отменил рабство в вест-индских колониях (в 1792 году). То есть реформы таки были проведены и без герра Струэнзе, хотя по логике фильма власть вернулась к консерваторам, которые не хотели ничего менять. В итоге патриоты всея Дании Николай Арсель, Ларс фон Триер со товарищи вырастили клюкву. Вот только клюква эта получилась какой-то не патриотичной. Для того, чтобы отвлечь внимание зрителей от реальной деятельности герра Струэнзе ему приписали по сути один единственный грех, который у нас был бы встречен на ура ибо лозунг — Любить так королеву тут показан так сказать в чистом виде. Мне могут возразить, мол это не документальный фильм, а потому авторы могут позволять какие угодно вольности, благо никаких фото-видео материалов нет, а бумажные дела основательно подчищены. И вообще фильм нужно оценивать с художественной ценности, ну там игра актёров, оператор, костюмы, музыка… Я не зря в начале рецензии вспомнил историю о Наполеоне. Я не против того, что в исторических фильмах неизбежны те или иные упрощения или перекосы. За датчан говорить не буду, но если бы в России о том же Наполеоне сняли бы тот проект, с которого начинал, то боюсь большинство зрителей не стали бы оценивать художественную ценность, а высказали бы своё… ну назовём это мнением, скорее всего ногами и по возможности по лицу. Но у нас то дикая страна. Не демократическая… варвары… не то что вон датчане...

«Подгнило что-то в Датском королевстве». — «Нет, это я не люблю. Давайте про коня!» Иоганн Фридрих Струэнзе, врач родом из Галле, недаром воспринял Данию как подгнивающее место. Воспитанный текстами Руссо и Вольтера, Струэнзе был преданным сыном Просвещения и писал анонимные труды об улучшении народного быта и воспитания. Случилось так, что европейское турне датского короля Кристиана VII было прервано приступом умопомешательства, и Струэнзе лучше всех подошёл на роль личного врача. Датский двор неспешно реагировал на проделки изобретательного чужака. Струэнзе попал в спальню королевы Каролины Матильды, а затем и в кабинеты, где решались важнейшие государственные вопросы. На полтора года он и вовсе стал единоличным правителем страны. Струэнзе подчинил себе вялый датский двор — и стал любовником датской королевы — безо всяких ухищрений, нагло и нахраписто. Режиссёр Николай Арсель тоже не слишком усложняет задачу. Пользуясь операторским мастерством Расмуса Видебака, он воссоздаёт Данию конца XVIII века безупречно красивой, но не слишком оригинальной. На таком фоне могла разыграться любая история — от классической мелодрамы до авантюрного боевика. Потрёпанный набор открыток «штампы костюмного кино» задействован почти полностью, а недостающие места расцвечены модными нынче эстетическими парадоксами: великолепие дворцов сочетается с «порно грязи и крысы». Народ Дании представлен сборищем безвольных босяков. Наряженные в лохмотья, несчастные простолюдины стоят вдоль улиц, по которым новая королева въезжает в столицу. У одного под ногами выложены четыре копошащиеся крысы. Грязные дороги, забитые крестьяне, пьяные горожане с рогатинами, — если верить представлениям Арселя, датчане неплохо подготовились к просветительским реформам доктора Струэнзе. Сериал «Табу» позже воспроизвёл — и преувеличил — подобную эстетику, перенеся её в Лондон начала XIX века. Аналогичным приёмом пользовался в «Анониме» Роланд Эммерих (разве что обошёлся без крыс). Современные технологии позволяют без труда подсветить небо в оттенки, воспроизводящие образы романтической поэзии. Однако истории «Табу» и «Анонима» — сплошной вымысел, тогда как труд Арселя претендует на некоторую поучительность и даже документальность. История настоящего Струэнзе — история самоуверенного миссионера, который решил обратить в свою веру дикое племя, но действует слишком поспешно и изъясняется с дикарями на непонятном им языке (Струэнзе плохо говорил по-датски и составлял документы на немецком). Дикари съедают обидчика и закапывают кости. Сентиментальный дух картины не позволил правдиво изобразить казнь врача, которому в реальности отрубили руку, а затем обезглавили, выпотрошили и колесовали замертво на глазах у многотысячной толпы. Останки Струэнзе и его сподвижника Брандта висели на колёсах несколько лет, пока не были захоронены в безымянной могиле. Мэдс Миккельсен, в отличие от прототипа своего героя, безупречно говорит по-датски. Жажда преобразований Струэнзе объясняется не самолюбивыми идеалами, а борьбой с произволом старой власти. Все неоднозначные поступки врача-реформатора — например, то, как он присваивает себе титул графа, — остаются за кадром, а диктаторские замашки оправданы гуманистическими целями. Жажда справедливости действительно сближает кинематографического Струэнзе с идеалами эпохи Просвещения, с персонажами Вольтера и Руссо, которые согласуют каждый свой шаг с нравственным чувством. Но стали бы Кандид или Сен-Пре лгать своему королю, чтобы добиться власти, пусть и с лучшими намерениями? Не будь у Струэнзе врагов, он не был бы наказан, — лукавство и интриги лишь помогали его возвышению. Политические преобразования — как и преобразования в искусстве — происходят не только из жажды лучших представителей поколения попробовать новое. Перемены происходят из-за того, что граждане, — а заодно читатели и зрители, — перестают воспринимать прежние иллюзии всерьёз. Попытка возродить сентиментальный сюжет в современном кино вызывает симпатии лишь на уровне теории. Сцены «Королевского романа» насыщены верными словами, но лишены души. Арсель настолько усердно заставляет нас жалеть своих героев, что место жалости занимает — в лучшем случае — праздное любопытство. Режиссёр, как и Эммерих в «Анониме», вставляет в действие театральные постановки, пытаясь оправдать сухость действия театральными нравами давних времён. Но цитаты из «Гамлета» ничуть не обогащают водевиль в красивых декорациях. Стихи не приправлены для того, чтобы сделать содержание вкусным, а речи не содержат ничего такого, что обличало бы автора в вычурности, — добропорядочный приём, здоровый и приятный, и гораздо более красивый, нежели нарядный.