Короткое замыкание

Амебоподобный журналист отправляется делать интервью с жильцами о прорыве трубы, но, увидев на стене надпись «Оля сиська», решает начать новое расследование. Польская студентка, не понимающая по-русски, встречает в московском дворике гоповатого болтуна, который призывает «ощущать» (что бы это ни значило), невзирая на языковой барьер. Глухонемой сапожник влюбляется в соседскую девушку по брендовым туфелькам, а цирковой артист – в медсестру психбольницы на таинственном острове, попутно починив телевизор одним прикосновением. Наконец, парень в рекламном костюме креветки пугает прохожих поцелуями взасос, особенно усердствуя при встрече с пьяными десантниками. Примерно так актуальные российские авторы пытаются скроить альманах, главная тема которого, как ни удивительно, любовь. Высказывание о любви как мозаика маленьких трагедий – традиция добрая, восходящая к Бунину: казалось бы, заменим темные аллеи на грязные подворотни, и все само взлетит. Чуда, разумеется, не случилось, надежды российского кино наснимали четыре посредственных истории (Алексей Герман-младший почтенно дистанцировался от творящегося балагана), одна из которых постепенно переходит в пророческую, а еще одна – в ужасающе безвкусную. Для «Короткого замыкания» хорошо работает простейшая аналогия: главный герой каждой новеллы формирует мета-идею режиссера (вероятно, против воли последнего). И в этом смысле очень показательно, что все герои – жуткие фрики, имеют огромные проблемы с коммуникацией. Журналист у Хлебникова мычит, путается в трех междометиях, захлебывается словами-паразитами, сапожник Буслова в принципе не способен выдавить ни звука, ну а Вырыпаев в очередной раз затягивает песню под названием «новая искренность» и не мудрствуя лукаво вводит в сюжет иностранцев. Понятно, что поэт в России больше, чем поэт, понятно, что в сочетании «непризнанный гений» все нынче ориентируются на первое слово, со временем забывая про второе (ну, а где сейчас встретить живого гения?), но когда автор даже не картинно рвет на себе рубашку, а выбегает на сцену в уже разорванной – это, право слово, чересчур. Особенно если вспомнить, что мы пришли посмотреть современное кино про любовь, а не дешевую эксгумацию кинематографа некоммуникабельности. На фоне не слишком уместных и не очень-то взрослых духовных терзаний соседей по альманаху удивительно зрело выступил Алексей Герман-младший. Во всем сборнике он единственный, выводя творческий манифест и воюя с ветряными мельницами, не забыл, собственно, снять Кино. История о цирковом артисте предлагает сменить бесконечные подвалы и подворотни на фантастический остров, где все покрыто антиутопической дымкой, а проблески магического реализма отсылают куда-то к пейзажам «Сталкера». Безусловно Алексей Алексеевич донашивает за гениальным отцом костюм бывалого модерниста, перенимая хаотическую кинетику внутри кадра и чудную работу с многоголосиями, но и в этом потертом костюме автор смотрится на несколько порядков респектабельнее извивающихся в чем мать родила коллег, у которых кроме бусловского подражания резкому монтажу а ля Дэнни Бойл да общего болезненного увлечения низкопробным авангардом девяностых годов и вспомнить-то нечего. И дело даже не в идейной пустоте, в конце концов, та же Догма 95 была прекрасным примером высокохудожественного признания художественной импотенции. Просто русский бунт в дополнение к привычным бессмысленности и беспощадности вышел унылым, блеклым, вторичным. Не истошный вопль, воплощенный в киноязыке, но насупленное бормотание, боязливый удар режиссерским кулачком по монтажному столику. И под конец остается один вопрос: так что же такое эта ваша «Русская новая волна»? Долго размышлять не приходится, никакой волны тут нет и быть не может, а гордый ответ всем чемберленам в виде гипотетического сборника «Москва, я люблю тебя» испарится при первом контакте с реальностью. Решительно непонятно, что пропагандировать, против чего протестовать. Хуже того, в товарищах согласья нет даже по более простым вопросам: протестовать ли в принципе, пропагандировать ли? Ясно одно, современное отечественное кино на кого-то очень сильно обижено, и вся представленная галерея слепоглухонемых аутичных героев как бы намекает, что авторы изначально снимают материал, закрывшись в боевой стойке, готовые во всеоружии отбиваться от любых угроз: зрителей, критиков, цензоров, коллег по цеху, усов Никиты Михалкова, козней Госдепа и атак инопланетных рептилоидов. Вполне очевидно, что контакт с аудиторией никогда не состоится, если всюду презюмируется его принципиальная невозможность. Господа Буслов, Хлебников, Вырыпаев и Серебренников не дают зрителю ни единого шанса доказать, что он не совсем верблюд, что он, вообще-то говоря, иногда, пусть нехотя, но готов к диалогу и даже к (о, ужас!) пониманию. Собирательный образ врага – самая живучая из всех химер, однако настоящая ситуация настолько комична и абсурдна, что на ум приходит только детский мультик, где енот боялся своего отражения. Великое стояние продолжается по сей день. Кто-то ведь должен сделать первый шаг?