Аноним

Да простят меня дражайшие оксфордианцы, но поверить в эту версию развития событий представляется не менее сложным, чем если бы авторство шекспировских пьес приписывалось самой Елизавете I. К чему так все усложнять? Правильно, к возбуждению интереса у публики, основной акцент падает именно на развлекательность. Экранизация этой версии так и просится на широкие экраны: королевские интриги, душещипательная семейная драма, трагический образ главного героя. Элементарные законы существования говорят о том, что на деле все гораздо проще, чем мы себе воображаем. Но кому станет интересно смотреть о скучной жизни поэта, женившегося в 18 лет и тихо-мирно писавшего свои пьесы да сонеты без всяких там инцестов и тайн, так ведь? Слоган фильма намеревается убить двух зайцев одним выстрелом, не удосужившись даже проверить, заряжено ли ружье. Пафосное высказывание 'Что скрывает имя Шекспира?' пытается нам сказать, что а) Шекспира не существовало в каноническом для нас виде и б) за этим скрывается ошеломляющая тайна. Как жаль, только заключения не хватает для получения силлогизма, но вывод Эдуард де Вер = Шекспир вполне справедлив для художественного мира этого фильма, так что в дальнейших рассуждениях будем исходить исключительно из этого обстоятельства. Оставим шекспировский вопрос шекспироведам. Образ Эдуарда де Вера донельзя сочен. Тут тебе и выходящая за все границы страсть творца к своим произведениям, тут тебе и сотрясающаяся от раскаяния душа, тут тебе и ощущение необратимости и отчаяния. Рис Иванс позволил нам взглянуть на приобретшее плоть и кровь подобие духа, создавшего бессмертного 'Ричарда III', 'Гамлета', 'Генриха V'. Елизавета I представлена такой же маленькой, но твердой и с капелькой истерии дамой, как и во всех прочих фильмах. Разочаровали образы, имеющие связь с искусством (кроме Бенджамина Джонсона, разумеется). Все они являют собой некий сброд уличных шарлатанов, включая и самого Шекспира, с ролью которого непревзойденно справился Рейф Сполл. Так что же скрывает имя Шекспир? Тайна, говорите, наконец, будет раскрыта? А вот и дудки.

Был ли Уильям Шекспир автором приписываемых ему произведений? Как мог необразованный сын сапожника из провинциального Стратфорда-на-Эйвоне написать величайшие пьесы в истории? Почему не сохранилось ни одной рукописи? Как человек, который ни разу не был за пределами Британии, столь правдоподобно описал античные города и природу Италии? Споры об авторстве шекспировского наследия не утихают уже полтора столетия. Новейшие исследования не подтверждают мнения скептиков, но у теорий об авторстве Фрэнсиса Бэкона, Кристофера Марло и Эдуарда де Вера, графа Оксфорда, остаётся множество сторонников. Наибольшей популярностью сейчас пользуется «оксфордианская» версия, и именно её взял в основу своего сценария Джон Орлофф. Режиссёр Роланд Эммерих, известный прежде всего фантастическими блокбастерами («День Независимости», «Годзилла», «Послезавтра»), превратил сюжет Орлоффа в приключенческую историю с несколькими временными пластами. Работа над проектом велась почти десятилетие, но съёмки начались лишь в 2010 году, когда появились технологии, позволившие при относительно небольшом ($40 млн) бюджете воплотить на экране костюмы и декорации елизаветинской Англии, а заодно добавить так любимые режиссёром масштабные спецэффекты. Действие «Анонима» разделено надвое между миром городской жизни Лондона с шумными улицами, тавернами и театром и миром чопорной дворцовой жизни британской аристократии. Связующим звеном призван служить Бен Джонсон – знаменитый драматург, чью роль не слишком убедительно исполнил Себастьян Арместо. Джонсон входит в кружок драматургов-«елизаветинцев»: здесь и Нэш, и Деккер в трогательном исполнении Роберта Эммса, и даже Кристофер Марло, которого ко времени действия «Анонима» уже не было в живых. Фильм, который заключён прологом и эпилогом в рамки современного театра, расцветает, когда демонстрирует театр прошлого. Эммерих не жалеет сил и экранного времени: в фильме реконструируются первые постановки «Генриха V», «Сна в летнюю ночь», «Ромео и Джульетты», «Двенадцатой ночи», «Юлия Цезаря», «Макбета», «Гамлета» и «Ричарда III». Британский театральный режиссёр Тамара Харви была приглашена для постановки спектаклей на сцене внутри фильма – и превратила их из иллюстративных дополнений в полноценную часть действия. Вместе со сменой настроения с легкомысленного на мрачный меняется и сценография: красочные декорации «Генриха V» преображаются в тёмное и лаконичное окружение «Гамлета». Ко второй половине фильма театральное действие отходит на второй план. Повествование с лондонских улиц переносится в придворные кабинеты и бальные залы. Граф Оксфорд в строгом и благородном исполнении Риса Иванса вынужден публиковать свои пьесы анонимно: королевский советник Уильям Сесил (Дэвид Тьюлис) ненавидит театр. Дворянину непристойно быть автором, и в качестве своего литературного воплощения Оксфорд выбирает Бена Джонсона, но тот по легкомыслию передаёт права на авторство пьес актёру Уильяму Шекспиру, кутиле и пьянице, который не то что стиха сложить не может – вообще не умеет писать. Оксфорд и его недруги плетут интриги вокруг стареющей Елизаветы – Ванесса Редгрейв неестественно бледна, словно живой призрак, – но интриги эти не слишком изобретательны. Попытка совместить настоящее и прошлое множества персонажей, – королевы, её детей, Оксфорда, Сесила, сына Сесила, – обречена на неудачу, и если первое появление Джоэли Ричардсон в роли юной Елизаветы впечатляет, то дальнейшие погружения в прошлое всё больше запутывают и без того слишком сложную историю. То, чего не хватает фильму содержательно, отчасти передано визуально: чувства композиции кадра, света и цветов у Эммериха не отнять. Утренние пейзажи туманных окраин Лондона, рассветное небо, тихие воды Темзы передают ощущение романтичной безмятежности перед грядущей бурей. Широкие планы не стесняются своего компьютерного происхождения и не становятся от этого менее красивыми. Интерьерные сцены в «Анониме» нередко освещены лишь свечами: приём не новый, но цифровые камеры (ARRI ALEXA) позволили наполнить изображение тёплым оранжевым светом, чего не удавалось достичь при съёмке на плёнку. Эммерих оправдывает исторические несоответствия и неправдоподобные трагические совпадения «Анонима» тем, что Шекспир тоже использовал эти приёмы в своих произведениях. Но если в отношении фактических допущений этот аргумент можно принять, то шекспировские страсти в дворцовых коридорах выглядят неубедительно. В попытке разыграть серьёзную трагическую драму на фоне театральной жизни Эммерих обыгрывает себя сам: его «театр в театре» оказывается реалистичнее, чем тщательно воссозданная историческая реальность. Режиссёр сравнивал завершающую часть фильма, в которой Лондон покрыт снегом, со американской экранизацией «Доктора Живаго», и это сравнение наделено противоречивым смыслом. Эммерих отчасти повторяет ошибки Дэвида Лина: взявшись за сложный материал, он упрощает характеры там, где следовало упрощать историю, и концентрируется на придворных интригах там, где стоило показывать театральные подмостки. «Аноним» можно счесть примером авторского фильма в исполнении режиссёра блокбастеров. Эммерих показал свой личный идеальный мир: лишённый глубокого смысла, но обольстительный, мрачный и дьявольски красивый, полный легкомысленных страстей и смертельно опасных приключений.

Во-первых, я ничего не узнала про Шекспира. Во-вторых, это кино не о Шекспире (человеке и псевдониме) вообще. В-третьих, я приняла и поняла (как часто роднятся эти глаголы!) «Анонима» лишь как личный взгляд Роланда Эммериха на миссию художника, на пути-перепутья, коими приходит в мир то, что люди считают вечными, неоспоримыми смыслами - Красотой, Откровением, Творением, Истиной, Совершенством. В общем-то, как притча (а не псевдобайопик или детективное биографическое расследование с примесью инцестного скандала) этот фильм об одержимости прекрасным и о страшной – потому что неотмирной и неотменяемой - силе гениальности. И этим он очень напоминает «Черного лебедя» Даррена Аронофски. То, как бесились под длинными ресницами глаза Натали Портман, как скручивались ее нервы, как рвалось в лоно «чистой красоты» все ее нутро, сродни шалым проблескам глаз и темноте полукружий Риса Иванса, загримированного так, словно он актер в актере (дважды образ, дважды вымысел), сродни его неотмирности, неприспособленности к обыденным реалиям, к простому земному житью-бытью (семьянина, гражданина, царедворца да и просто человека). Не про «был или не был» этот фильм, а про то, как любому настоящему творцу приходится быть. Адовой тяжестью крыл летать, «кровью чувств ласкать чужие души» (Есенин), «вскрывать жилы» (Цветаева) и давать кровь сердца просто так, потому что иначе не можешь. И не брать плату у других, наоборот – самому платить. Потому что был поцелован и призван. И всё (любовь, дети, жена, политика, власть, карьера, покой, просто счастье) летит в топку Совершенства для всех, сгорает там с неимоверной личной болью, но спасает чужие сердца и души, дает полетать тем, кто крыльев от рожденья лишен, а то и вовсе «рожден ползать». В фильме много сцен в театре. Режиссер, кажется, намеренно сделал происходящее в зале интереснее происходящего на подмостках. Сколько чистейших и достовернейших эмоций (радости, слез, смеха) мы видим не в актерах, а в зрителях. Так, именно так происходит переселение сердца художника в другие сердца. Не имя (Шекспир, Данте, Сервантес и т.д.) в них вливается, а дух высокий и правдивый. И соединяет, и согревает, и врачует. И отдавая себя без остатка (в этом процессе имя не при чем!) становится всеми, бьется в каждом сердце, присваивается и живет как общее достояние. Быть знаменитым некрасиво. Не это подымает ввысь. Не надо заводить архива, Над рукописями трястись. Цель творчества - самоотдача, А не шумиха, не успех. Позорно, ничего не знача, Быть притчей на устах у всех. Но надо жить без самозванства, Так жить, чтобы в конце концов Привлечь к себе любовь пространства, Услышать будущего зов. И надо оставлять пробелы В судьбе, а не среди бумаг, Места и главы жизни целой Отчёркивая на полях. И окунаться в неизвестность, И прятать в ней свои шаги, Как прячется в тумане местность, Когда в ней не видать ни зги. Другие по живому следу Пройдут твой путь за пядью пядь, Но пораженья от победы Ты сам не должен отличать. И должен ни единой долькой Не отступаться от лица, Но быть живым, живым и только, Живым и только до конца. Борис Пастернак – самый успешный переводчик Шекспира и, в общем-то, гений, созвучный ему, дал рецепт истинного творца – не знаменитый, а живой, не имя на устах у всех здесь и теперь, а упрямый зов будущего, не успех, а неизвестность. Вот и Шекспир, судя по «Анониму» и всем «шекспировским вопросам» вместе взятым, все еще неизвестен! И все еще жив. А знамениты пусть будут другие, кому достаточно, как герою Рейфа Сполла «быть притчей на устах у всех» - богатой, знаменитой, сытой, преуспевающей и самоуверенно бездарной. Нам неизвестен почерк Шекспира (нет рукописей), мы даже не имеем его адекватного автографа, не знаем его облика (единственный портрет оказался мистификацией, подделкой), не ведаем, какое образование он получил, почему был ростовщиком, зачем оставил сцену и т.д. и т.д. Но эпитафия на его могиле – абсолютная правда. Интересно, учел ли ее хоть как-то режиссер, приступая к работе над «Анонимом»? Друг, ради Господа, не рой Останков, взятых сей землёй; Нетронувший блажен в веках, И проклят – тронувший мой прах.